Явь сидел на пне. Это был очень старый пень — из тех, что помнят времена, когда лес был полем, поле — травой, а трава — просто чьей-то нереализованной идеей. Кора под пальцами Яви крошилась. Всё в этом мире рано или поздно крошилось. Явь знал это лучше многих — он наблюдал за миром дольше, чем некоторые горы.
Перед ним на плоском камне лежал фолиант. Тяжёлый, в переплёте из дублёной кожи, с медными застёжками, позеленевшими от времени. Страницы пахли сухой травой и дымом — так пахнут отчёты, которые пишутся веками. На обложке багровым светом значилось:
«ПРОТОКОЛЫ НАБЛЮДЕНИЯ. ТОМ IV»
Рядом стояла глиняная чернильница. В пальцах Явь держал заточенное гусиное перо. Он только что вывел:
Субъект: Банник
Состояние: стабильное
Пар: густой
Жар: ровный
Примечание: жалоб нет.
Жалоб не было. У Банника вообще редко бывали жалобы. Банник сидел в своей бане, парил случайных путников и был вполне доволен жизнью. Идеальный субъект для наблюдения. Скучный, но идеальный.
Явь отложил перо и посмотрел на Банника сквозь строки протокола. Духи не были чистыми стихиями. Когда-то люди верили, что духи живут как люди — и вера придала им форму. Форма требовала быта. Быт порождал неудобства. Даже дух зенита мог заболеть, если слишком долго не пил воды. Явь записал и это — не в протокол, а в отдельную тетрадь, которую называл «Гипотезы». Таков был парадокс воплощения.
— Явушка.
Навь возникла из тумана. Точнее, она и была туманом, который решил, что быть просто туманом сегодня скучно. Тонкая струйка выползла из-под корней, собралась в облачко, а затем обрела очертания — высокие, угловатые, с волосами, похожими на спутанные нити речного ила. Глаза — два болотных огонька, которые то вспыхивали, то гасли, как светлячки на болоте, не определившиеся с графиком работы.
Одежда её струилась и меняла форму — то ли плащ, то ли река, то ли тень от листвы. Навь никогда не могла решить, что надеть, поэтому надевала всё сразу. Это создавало определённые неудобства при ходьбе, но она не жаловалась. Туманы вообще редко жалуются. У них другая специализация.
В руках она держала стебель. Тонкий. Стеклянный. С пятью глубокими трещинами вдоль всей длины. Стебель тихо звенел, как будто жаловался на жизнь.
— Смотри, — сказала она.
Явь взял стебель. Провёл пальцем по трещинам. Их было пять — пять борозд, и каждая как след от ногтя. Как будто кто-то считал их. Снова и снова. Раз, два, три, четыре — треснул.
