Глава 1. Сухая трава и уходящая вода
Весна в тот год заплутала где-то в верховьях. Воздух стоял над болотом густой, липкий, он пах ржавым чугуном и старой водой из заброшенного колодца. На язык оседала сладковатая прель. Глубокая. Тягучая. Тоска без дна.
Кикимора стояла на пороге хибары Лобасты и смотрела, как старуха возится со своим ведром. Старухин взгляд, мутный, как болотная вода, цеплялся за спину гостьи — прямую, жёсткую, застывшую. От этой спины шёл холод. Глухой, спрессованный, идущий из самой сердцевины, где всё уже умерло.
— Касатка, — голос Лобасты проскрипел, как камыш о камень в сухой год. — Ты ж за корнем плакун-травы шла. Я отложила тебе.
Кикимора замерла. Протянула руку назад — ладонь раскрылась сама. Привычка. Старая, как её обмороженные пальцы. Брать. Держать. Тащить. Лобаста, воровато оглянувшись через плечо, вложила в эту ладонь сухой корешок, лёгкий, точно птичья косточка. Ладонь Кикиморы осталась холодной. И твёрдой.
— Только ты это… — Лобаста замялась. Пальцы её теребили край передника, скручивали ткань, сминали. Сказать надо было. Страх перед чужой, спрессованной болью оказался сильнее. — Слышала я, твой-то… скис совсем. Тепла не даёт. Болото наше мёрзнет, рыба ушла. А вода…
Она запнулась, уставилась в маслянистую гладь у свай. Наклонилась, с натужным скрежетом вытянула деревянное ведро. Дно покрывала жидкая, холодная грязь.
— Вода уходит, касатка. Прямо уходит. Я ведро опускаю — оно скребёт по дну. Раньше-то с краю черпала, а теперь до середины настила дотянуться — и то пусто. — Лобаста помолчала, подбирая слова, и добавила почти шёпотом: — Я мимо твоего омута шла. Сваи ваши видала. Они ж на пол-аршина выше торчат, чем раньше. Дом ваш скоро на сухом стоять будет.
Кикимора повернулась. В глазах её, лихорадочно блестящих, стояла злая пустота. Взгляд скользнул по ведру, по старухе, по сухим ивам с белесыми ветвями. Ветви шелестели — бумажно, предсмертно. В голове Кикиморы билась только одна точка боли. Одна. На дне омута. Чужая беда туда не вмещалась.
— У тебя свои заботы, Лобаста. — Голос глухой, как толща стоячей воды. — А у меня свои.
Сунула корень в карман передника и зашагала прочь. Шаг. Другой. Третий. Быстрее. Почти побежала. Словно убегала от старухиных слов, от тихого, всасывающего шёпота. Шёпот полз отовсюду — из-под мха, из трещин в настиле, из сухих раковин-беззубок. Шёпот уходящей воды.
Настил петлял между кочками. Кикимора шла быстро — и вдруг остановилась. Впереди, у развилки, где тропа уходила к дальним плёсам, из тумана проступили сваи её дома. Четыре дубовых столба, почерневших, покрытых слизью. Она смотрела на них — и видела то, о чём говорила старуха. Чёрная маслянистая полоса на дереве — старая отметина воды — висела над поверхностью. Сухая. Потрескавшаяся. Сваи торчали выше, чем должны были.
