Сатанея
Больше никак. Надоело.
Я превратился в растворённую точку секретного моногорода, мною покинутого. В Соединенные Штаты – с любовью. Июль 1996 года.
А началось всё 10 лет назад, в закрытом городе ядерного центра. Я поступил на физический факультет и в первый же день узнал, кто такой профессор Зиновьев. Я шёл солнечным сентябрьским утром с блаженным сквозняком в голове, но уже у дверей института понял, что оставил дома студенческий… В итоге, лишь в середине пары я поскребся в аудиторию, шёпотом умоляя Зиновьева дать мне зайти. Он великодушно позволил. Ещё запыхавшийся, в промокшей рубашке, складывая себя за парту, я услышал, как Зиновьев сказал, что утром прилетел из Нью-Йорка.
«Вот это да…» – поперхнулся я флюидом большого мира.
Рядом слева сидел Вадим; слева же – за Вадимом – Сонечка. Вадим стал моим лучшим другом: гитара, портвешок, конференции… Сонечку я через пару лет впервые взял за руку как раз на лекции у Зиновьева. Она был его звёздочкой, он – её научным руководителем. Наша троица подавала большие надежды.
Защитили дипломы. Вместо академической шапочки и мантии Сонечка обрядилась в фату и белое платье. Она стала моей женой, а Вадим – свидетелем на нашей свадьбе.
Зиновьев параллельно с преподаванием рос в должностях в Исследовательском Институте технической физики. К нашему выпуску он был там единогласно избран директором. Потрясающий человек, всегда делавший всё по уму. Вадима и Сонечку он позвал к себе в Институт, заниматься ядерными боеприпасами. А я заинтересовался коммерцией. Открыл один из первых частных магазинов радиодеталей.
Открыл как будто вовремя. Наука на ухабах перемен пошла вразнос. Возможности сужались, финансы иссыхали. Да, многое сглаживала молодость. Будни кипели, выходные мы наполняли похожей на праздник душевностью. Ходили друг к другу в гости – у Вадима периодически менялись подруги, нам с Сонечкой это было неважно. Гуляли все вместе, устраивали застолья, гудели на кухне, смотрели на вечера…
Сонечка часто расстраивалась из-за работы. Деньги обесценивались, зарплаты замещались резаной бумагой – талонами и карточками. Всеми силами Зиновьев добывал для Института хоть какую-то поддержку. Обращался вплоть до Президента. Прагматичность и последовательность не уберегали от жизни «на разрыв».
Потом произошёл удар. Вадим поехал в США в командировку на Невадский полигон. Там, совместно с американцами, проводился эксперимент по замеру подземных взрывов. Вадим должен был вернуться через пару недель. Но он попросил у зарубежных коллег прикрытия – и не покинул Штаты. Причастность к атомным тайнам государственной важности закрывала право на эмиграцию. Вадим пошёл до конца, взял на себя клеймо. Клеймо печатью на чеке. Под крылом американского института он получил к своим знаниям приемлемый ценник. И новый дом. Но не родину. Резиденцию.
