Первые лучи солнца скользили по мраморным шпилям Верхнего города, превращая их в розовые иглы. Белый камень блистал холодным светом, как заточенный нож. Где-то за витражами дворцов аристократы в шелковых перчатках обсуждали розы Лорелей — те самые, живые, что цвели на балконе дома аптекаря у Разломной улицы — в месте, где мраморная кладка уступает побитому рыжему кирпичу и где мир аристократов Мэрии и шумный Рынок пересекаются.
— Какая... вульгарная жизненность, — брезгливо морщился старый герцог, вспоминая про розы за ужином, которые он заметил на прогулке, пока его дочь, графиня Виолетта, хранила лепесток, в уединении вдыхая его легкий аромат. Её пальцы дрожали — будто она впервые касалась чего-то настоящего. И, боясь потерять свое сокровище, она прятала лепесток между страницами книги, убирая её под подушку и проваливаясь в сон, пока позволяло время.
Холодное утро затянуло Рынок сизым, как старая простыня, туманом. Воздух пах рыбьей чешуёй, мокрыми мешками и перегоревшим маслом из ночных фонарей. Ещё слишком рано — большинство лавок закрыто, лишь особо трудолюбивые торговцы копошились у прилавков.
Среди них — рыботорговец с медвежьей фигурой и неожиданно тонкими для его размера пальцами, которыми он аккуратно перебирал сельдь. Его выцветший фартук был на удивление чистым, а в углу лавки стояла кружка с мятным чаем — все знали, что он был приготовлен для "той заморышки с балкона", если вдруг та заглянет.
— Видать, опять не спала, да? — поправляя рыбу на льду, мужчина покосился на балкон дома аптекаря - как раз там показалась Лорелей, под чьими глазами лежали глубокие тени от очередной бессонной ночи.
— И тебе доброе утро, дядя Борге.
— Ну и зачем тебе эта красота, учёная? — кричал он, щурясь. — Не продашь, не съешь. Хоть бы петрушку сажала! Эй, шпана, а ну отошли от лавки! — крикнул мужчина, отвлекаясь: на углу у мясной лавки дрались двое мальчишек за кость с остатками мяса, а старуха-гадалка смеялась, предсказывая им скорую смерть.
Рынок оживает, наполняется звуками и запахами. Становится по-настоящему собой.
Воздух запах жареным хлебом, подгнивающими фруктами и едкой гарью из кузницы. В переулке кричал ослик, запряжённый в телегу с водой — его хозяин торопился напоить аристократических коней до восхода. Над балконом с розами кружили вороны, их когти оставляли царапины на мраморе. Птицы дрались за опавшие лепестки, пока Лорелей сжимала в руке отпавший бутон — тот пульсировал, как живое сердце.
— Ну, да, — тихо говорила она с улыбкой, — не съесть, но можно и продать — в Мэрии ни у кого не найдешь живых цветов. Жаль, что их не ценят, а лишь отвергают... Хм, может попробовать добавить лепестки в утренний чай?
