Подъезд встретил привычной вонью — смесью кошачьей мочи и дешевого табака. Хрущевка дышала сыростью, которую не выдували даже открытые настежь двери. Под ногами сухо хрустнуло.
— Опять наркоманы шприцов накидали, — проворчала Эмма Фадеевна, усталая после ночного дежурства. Она ворчливо покосилась в сторону соседа с первого этажа, но, вспомнив его почти детское, быстро состарившееся лицо, лишь вздохнула. — Бедные дети, за что с вами так…
Подниматься на третий этаж с пакетом было тяжело — лифта не было. Со второго этажа пахнуло свежемолотым кофе.
Интересно, а Каринка хоть яичницу додумалась пожарить, — подумала она, — или после очередных гулянок так и завалилась спать? Ох, Каринка-Каринка…
Медсестра шла медленно, одной рукой держась за перила. В пакете — недельный запас, купленный на сегодняшний аванс. Зарабатывать становилось все труднее, а внучка тратила все деньги на косметику и новомодные гаджеты, будто это шоколадные батончики.
Ночная смена вымотала, но ощущение дома всегда грело — пусть скромного, пусть старого, но родного.
Она улыбнулась заранее. Карина, конечно, опять проспит. Опять не услышит, как она возится на кухне. Девчонка… вся в мать. Добрая. И горячая слишком. Одни парни на уме.
Замок щелкнул привычно мягко — будто обрадовался возвращению хозяйки. Она толкнула дверь плечом и шагнула внутрь.
Тишина встретила не пустотой.
Тишина встретила… звуком. Очень тихим. Едва слышным. Как будто воздух потрескивал. Как комбинация, когда ее снимаешь. Или как отклеивающиеся обои…
И запах палаты тяжелобольных. Знакомая до тошноты смесь пота, мочи… и тихой смерти.
Эмма Фадеевна привычно позвала:
— Кариша?..
Ответа не было.
Все вокруг было неправильно. Воздух как будто стал плотнее. Он не пускал, сопротивлялся.
Медсестра делала шаг. Потом еще один.
Прошла в коридор.
И увидела.
Карина сидела на полу, прислонившись спиной к стене.
Спокойно. Неподвижно.
Сначала бабушка даже облегченно выдохнула:
— Напугала ты меня…
И только потом заметила.
Эмма Фадеевна замерла. В нос ударил едкий чужой запах. Теперь она различила — озон и гарь паленых волос. И запах смерти. Но не такой смерти, как больнице, не тихий уход, а кончина молодого полного сил существа.
— Что… Ох…
Она замолчала, ее морщинистая ладонь прикрыла рот.
Над головой внучки стояло марево — не дым, а колебание воздуха, будто от раскаленного асфальта. Волосы Карины поседели у корней и закрутились сухими, ломкими кольцами.
Кожа, всегда нежная, светло-оливковая, теперь была серо-лиловой. Мертвенно-матовой.
И самое страшное — на ее плече.
