Я всегда думала, что смерть — это конец. Тишина. Пустота. Или может быть, свет в конце тоннеля, как пишут в сентиментальных романах, до которых я была большой охотницей в прошлой жизни.
Оказалось, смерть — это холод.
Ледяной, пробирающий до костей холод каменного пола, к которому прижималась моя щека. И боль. Тупая, ноющая боль в затылке, словно меня хорошенько приложили головой о стену.
Я открыла глаза.
Мир расплывался мутными пятнами серого и золотого. Серый — камень. Золотой — пламя свечей в массивном канделябре, который покачивался в чьей-то трясущейся руке.
— Леди Эйлин! Очнулись! Слава Создателю, леди Эйлин!
Голос был чужим. Визгливым, испуганным, с какими-то непривычными тягучими интонациями.
Эйлин? Какая, к чертям собачьим, Эйлин?
Меня зовут Марина. Марина Игоревна Светлова, двадцать семь лет, менеджер среднего звена, хронический недосып, ипотека на однушку в Бутово и только что закончившийся лимит на кофе. Последнее, что я помнила — как возвращалась с работы поздним вечером, как горел зеленый на переходе и как свет фар вынырнул из темноты слева.
Больно не было. Только удар. И тишина.
А теперь — вот это. Пол, свечи и визгливое «леди Эйлин».
Я с трудом попыталась подняться.
Тело слушалось с трудом, словно затекло от долгой неподвижности. Чужие руки — тонкие, унизанные кольцами, с холеными пальцами — помогли мне сесть и я наконец-то смогла осмотреться.
Это была не больничная палата.
Это был будуар. Стены, обитые бледно-розовым шелком, резная мебель из темного дерева, огромное трюмо с зеркалом в полный рост, в котором отражалось бледное пятно моего лица. В воздухе пахло лавандой и воском, а еще — чем-то едким, похожим на нюхательную соль, которую сунули мне под нос.
— Как вы нас напугали, миледи! — тараторила служанка, пухлая женщина в белом чепце. — Ударились головой о стол, когда упали! Я уж думала, все...
Я не слушала. Смотрела в зеркало.
Из отражения на меня глядела совершенно незнакомая женщина.
Нет, девушка.
Бледная, почти прозрачная кожа, на которой слишком ярко выделялись неестественно синие глаза. Тонкие, аристократичные черты лица, которые могли бы быть красивыми, если бы не выражение... забитости, что ли. Рот искривлен в привычной гримасе страдания, плечи опущены, голова втянута. Волосы цвета спелой пшеницы растрепаны, а на виске — наливающаяся лиловым синева гематомы.
Я подняла руку. Отражение сделало то же самое.
Рука была не моя. Слишком тонкая, слишком белая, с длинными ногтями, покрытыми перламутровым лаком.
Мать честная!
Это был не сон. Не галлюцинация умирающего мозга. Это было самое настоящее, реальное, как кирпич по голове, попадание…
