Тихий и мирный Мидшор ничем не отличался от сотен и тысяч других городков благодатного Бракеланда. Те же небольшие, аккуратные, хоть и небогатые домики, чьи обитатели закрывали ставни, стоило солнцу склониться к закату. Те же улицы, на которые выплескивали помои прямо из окон, стертая колесами и копытами брусчатка, которую укладывали еще пращуры. Тот же рынок, где на лоток свежих овощей приходилось два-три с лежалыми, и с тех, кто ленился торговаться, драли втридорога. Правда, совсем уж сонным Мидшор не был. Рядом проходил Королевский тракт, а значит, в предместье были кабаки и таверны, где любой путешествующий мог поесть, выпить и остановиться на ночлег, если его не смущала прелая солома в матрасах и холодная вода для умывания.
И уж, конечно, в питейных заведениях находилось место не только проезжим, но и местным гулякам, которые подтягивались к вечеру с неизбежностью смены дня и ночи. Дик по прозвищу Гусак, хозяин «Трусливой утки», вовсе не утруждаясь, мог перечислить, кто за кем появится за его старательно выскобленными столами, которые украшали оплывшие огарки, прилепленные по три-четыре штуки в середине столешниц.
Вот скрипнет тяжелая дверь, потемневшая снаружи от дождей, а по косяку еще и лоснившаяся от сотен перепачканных в жиру рук, и в сумерках первыми заявятся трое братьев – сыновья кузнеца Борна, спьяну проломившего в драке головы двух королевских гвардейцев и отправленного на каторгу, Толстый Том, Джим и Гас. Они возьмут по паре громадных кружек крепкого до одури эля, засядут в углу и будут цедить его, то переругиваясь, то примирительно грохая ими об стол. Упиться не упьются и уберутся после заката. Спрос на подковы верный, работы у большой дороги им всегда много.
За ними скоро подтянутся местные пьянчуги, которые не берут ничего, кроме дешевого кислого вина. Где они собирают ежедневно медяки – Дик не знал, да и знать не хотел. Приносят ему – и ладно. Эти будут крошить в голодные пасти корки хлеба, за которые и деньгу-то брать совестно. Его старуха, молчаливая Марта – вся уже седая, с глазами цвета палой коричневой листвы – подбросит им пару сухих ломтей, собирая пустую посуду со столов.
А вот после заката непременно соберутся игроки, большая компания, сколько их всего, Дик и не знал. Пять, семь, десять? Лица он будто узнавал, а будто они каждый раз становились другими, а быть может, и люди другие приходили, а ему примелькались двое-трое? Впрочем, и это было не особенно важно. Поначалу тихие, они распалялись по мере поглощения горького черного пива и повышения ставок. Но самый смак начинался, когда в «Трусливую утку» заносило заезжего, готового поставить монеты на кон. Вот тут все свары стихали, добыча была одна на всех и все были заодно. Вытряхнуть чужие карманы всегда важнее, чем свести какие-то замшелые старые счеты.
