Глава 1. Девять суток
На первом привале пятнадцатого октября у меня было четверо своих, шесть коней и девять суток.
Первые две цифры знал всякий, кому по службе положено было знать. Третью не знал никто, и сказать её было некому. Двадцать четвёртого числа Воронежа за нами не станет. Я не помнил ни кто войдёт в город, ни с какой стороны, ни что при этом будет со мной и с моими, — помнил одно голое число, как помнят зарубку на дереве, мимо которого прошёл давно и всего один раз. За такую память надо платить. Плата была простая: молчать.
Стан устраивался на новом месте долго, как устраивается всё большое. Расположение быстро истоптали копытами до рыжей грязи. Пахло сукном, дымом и конским потом. У соседней сотни с вечера не поделили фураж и доругивались теперь на свежую голову, хрипло и без злобы, — так ругаются люди, у которых спор идёт третий день и уже стал привычкой. Мимо тянулись подводы. Куда тянулись, зачем — не знали, кажется, и сами возчики: тянулись, потому что вчера стояли, а сегодня велено двигаться.
Мои на первом привале не развьючивались: мы начали готовиться к этому двое суток назад.
Кони были перекованы — все шесть, вовремя, не наспех. Сухарь и просо лежали в торока́х сухими, потому что их с самого начала завязали как надо. Патроны были считаны и сбережены тогда, когда вокруг их жгли не глядя. Ничего геройского в этом не было. Просто в ту пору, когда все смотрели на север, я велел своим смотреть под ноги, — и теперь, пока чужие сотни рассёдлывали, искали, спорили и заново вьючили, моя горсть уже стояла в готовности и ждала.
Час выигрыша. Всего час.
Гаврила сидел на перевёрнутом ведре и разбирал льюис. Пулемёт лежал у него на коленях, обёрнутый чистой холстиной, и Гаврила водил по нему тряпкой длинно и ровно, как гладят коня.
— Четыре, — сказал он, не поднимая головы.
— Что четыре?
— Диска четыре. Пятый есть, да помят — клинит через раз. Я его не считаю. Ты, командир, тоже не считай.
— А если посчитаю?
— Тогда он тебя посчитает. — Гаврила усмехнулся щербато и снова наклонился к железу.
Четыре диска. Я отметил это, как отмечают глубину брода: не для разговора, а для того часа, когда придётся входить.
Я закинул седло сам и на середине движения вспомнил, отчего всю последнюю неделю закидывал его левой. Плечо отозвалось — не болью, а тугой ниткой под кожей, будто внутри зашили чуть короче, чем было. Тянуло и отпускало. Значит, заживало.
Тимофей подтягивал подпругу. Конец ремня он держал в зубах, а левой рукой выбирал слабину — коротко, привычно, тремя движениями вместо одного. Правая висела вдоль тела и в работе не участвовала. Он давно перестал этого стыдиться и просто делал всё чуть медленнее, чем прежде, и чуть точнее. Затянув, он провёл тыльной стороной ладони по усам и обернулся ко мне.
