«Может стать достаточно уязвимым и является смыслом жизни?»
Герда
Сознание возвращалось рывками. Тело всплывало над глубиной черни, но руки соскальзывали, и она снова тонула. Герда цеплялась за обрывки ощущений: холод металла на запястьях, тупая боль в затылке, далёкий монотонный писк. Она попробовала пошевелиться. Широкие кожаные полосы охватывали запястья и лодыжки, ещё одна перехлёстывала грудь, вдавливая в жёсткую кушетку. Пряжки позвякивали при каждой попытке освободиться, но не поддавались ни на сантиметр.
Помещение тонуло в полумраке. Свет сочился только из коридора, через узкое зарешечённое окошко в массивной двери, и ложился на пол бледными полосами, выхватывая из темноты, то край кафельной плитки, то угол застеклённого шкафа с инструментами. Пахло старым лакированным деревом и карболкой. Потолок над ней был высоким, с лепниной по углам и трещиной, пересекающей его наискосок от люстры до дальней стены.
Память обрывалась там, где гул турбин стоял в ушах, а в иллюминаторе плыли облака, подсвеченные закатом. Она сидела у окна, пристегнув ремень, стюардесса катила тележку с напитками, и всё это было лишено тревоги. Впереди ожидалось только лучшее: другая страна, жизнь, побег от всего, что душило её в родительском доме.
А дальше зияла пропасть, в которую проваливалось всё, что должно было быть между самолётом и неизвестным помещением. Герда чувствовала, что забыла нечто жизненно важное, но сколько ни вглядывалась в темноту, та не отдавала ничего.
Она опустила взгляд на собственное тело. Запястья, стянутые ремнями, стали такими тонкими, что кожаная полоса охватывала их с запасом, хотя пряжка была затянута до последней дырки. Кости запястий проступали под кожей отчётливо, с детали механизма, которые раньше скрывала обшивка, а теперь её содрали, обнажив хрупкую конструкцию. Руки, лежавшие вдоль туловища, не принадлежали ей: предплечья удлинились неестественно, локти заострились, кожа на сгибах собралась в дряблые складки, будто снятая мерка была на два размера больше. Герда перевела взгляд ниже, насколько позволял ремень, перехватывающий грудь. Ключицы выпирали так, что между ними и подбородком, казалось, не осталось ничего, кроме натянутой кожи. Рёбра угадывались даже сквозь плотную ткань больничной рубашки, в которую её переодели, и каждое из них можно было пересчитать, не прикасаясь.
Её вынули из прежней оболочки и вставили в другое тело. Тоже женское, но изношенное до последней степени, исхудавшее от долгого голода и лишений, которых она не помнила. Герда сжала пальцы в кулак и разжала, наблюдая, как сухожилия перекатываются под истончившейся кожей.
