Вселенная хранит всё. Каждый вздох, каждый всполох солнечного зайчика на стене покинутой детской, каждый шепот, унесенный ветром с древней площади – всё впечатано в самую ткань мироздания, как фантомная голограмма в куске янтаря, как эхо, застывшее в кристалле пространства-времени. Мы нашли способ эту голограмму проявить. В гордыне, пахнущей озоном и холодным металлом лабораторий, мы назвали это «Хроноархивом». Мы вообразили себя прометеями, похитившими не огонь, а само время. Мы мечтали стать хранителями вечности, бесстрастными летописцами, для которых прошлое – это открытая книга, а не угасающий шепот.
Мы не поняли, что стали ее палачами. Что взяли в руки не скальпель историка, а кислоту, разъедающую плоть фактов.
Ибо сознание – не нейтральный наблюдатель. Это активный, голодный, неумолимый реагент. Прямой, сфокусированный взгляд разума на событие прошлого вступает с ним в квантово-энтропийную связь, хрупкую и смертоносную. Мы назвали это «Эффектом Внимания» или, в своих более мрачных отчетах, «Принципом Исчезновения». Наблюдаемое событие, подобно квантовой частице, теряет свою материальную укорененность в истории, перетекая из царства фактов в зыбкое поле коллективного сознания наблюдателей. Оно мутирует, превращаясь из реальности – в воспоминание, из воспоминания – в легенду, из легенды – в смутный призрак, пока и тень о нем не растворяется в белом шуме забвения. Мы открыли, что прошлое можно не только увидеть, но и съесть взглядом.
Чем пристальнее вглядываешься в лицо умершей возлюбленной на пожелтевшей голограмме, чем с большей жадностью вдыхаешь воображаемый запах ее духов, чем яснее слышишь эхо ее смеха, – тем быстрее расплываются, тают, рассыпаются в прах её настоящие черты в самой Реальности. С каждым нашим вздохом восхищения мы выдыхаем частицы былого. Прошлое, этот невосполнимый архив смысла, оказалось самым невозобновляемым ресурсом. И мы, ненасытные, пожираем его, принимая пиршество разума за акт спасения, а свое отражение в черном зеркале времени – за лицо бога.
Я – Архивариус. Моя задача – не спасать. Спасти уже нельзя. Моя задача – отсрочить приговор. Замедлить неумолимый процесс превращения всего сущего в пыль воспоминаний. Я – тюремщик при смертнике по имени Вчера. И иногда мне кажется, что цепи, которые я на него надеваю, лишь ускоряют его гибель.
Хроноархив встретил его не звуком, а его отсутствием – выхолощенной, густой тишиной, которую лишь подчеркивал непрерывный, едва уловимый гул квантовых процессоров, звучащий как отдаленный шум океана в раковине. Воздух был стерильно холодным, от него слегка щипало в носу, и в нем витал знакомый, тошнотворно-сладковатый коктейль из озона, статики и пыли – не простой пыли, а особой, хроно-активной, оседающей на всем, как пепел сожженных временем мгновений.
