Сентябрь 1824 года вошёл в Санкт-Петербург не как осень, а как заботливый гробовщик — с сырым бархатом туч, запахом ладана от гниющей Невы и меланхолией, которую разливали по уличным фонарям вместе с конопляным маслом. Город чихал, кутался в шинели и откровенно недолюбливал жизнь. Именно в такой промозглый вторник коллежский асессор Иван Андреевич Мышкин, слывший в сыскной полиции человеком, способным учуять подделку за три квартала, потерял свой завтрак.
Бутерброд с холодной телятиной и хреном, предусмотрительно оставленный на ночь на дубовом бюро, бесследно исчез. Даже масляного пятна не осталось — только крошечная лужица уксуса, которой там быть не могло. Мышкин нюхнул. Уксус пах жасмином.
На подоконнике, свернувшись калачиком, спал рыжий кот Генри — знаменитость всей Офицерской улицы. Про Генри ходили слухи, что он брал взятки воблою от лавочника с Садовой и однажды лично указал городовому на карманника, усевшись тому на сапог. Сейчас кот приоткрыл один глаз, зевнул с таким видом, будто философски осуждал мироздание, и демонстративно отвернулся к печке.
— Генри, — строго сказал Мышкин, застёгивая сюртук на все пуговицы, — улика была вещественной. Ты хоть крошку оставил для следствия?
Кот фыркнул. Затем медленно, с достоинством ростовщика, перелез на бюро и лапой ткнул в оставленный на столе засаленный конверт. Мышкин только сейчас его заметил. Вчера вечером конверта не было. Значит, пока он спал, кто-то побывал в казённой квартире, украл бутерброд, пролил уксус — и даже не разбудил Генри? Или сам Генри был в доле?
Внутри конверта, пахнущего валерьяной и тревогой, оказалась визитная карточка: Граф Александр Дмитриевич Воронцов-Вилкин, Собственный Его Императорского Величества дегустатор (почётный). А ниже карандашом, дрожащей рукой: «Уксус пахнет жасмином. Еда убегает. Аппетита нет третий день. Гибну. Спасите. P.S. Кот Фёдор охрип».
Мышкин перечитал трижды. Аппетит у графа Воронцова-Вилкина — это был нерушимый столп империи, гастрономическая легенда Петербурга. Говорили, что в Отечественную войну 1812 года граф съел целого барана накануне Бородинского сражения и после этого единственный из штабных офицеров не побежал, а поплёлся в атаку с чувством глубокого неудовольствия, что обед прервали. За обедом он умудрялся съедать порцию на троих гвардейцев, а его рекорд — четырнадцать блинов с икрой за один присест, запитых тремя тарелками солянки. Если у такого человека пропал аппетит, это не болезнь. Это диверсия.
— Генри, — Мышкин понизил голос до шёпота, — ты чуешь жанр? Тут попахивает государственной изменой. Или домовым. Или тем и другим одновременно.
