Глава 1 — «Последний рубеж»
Я умер красиво.
Проблема в том, что красиво умирают в балладах, а в реальности это выглядит как: ты стоишь по колено в грязи, по локоть — в крови (в основном чужой), а у тебя в голове только одна мысль — лишь бы они успели уйти.
Небо было пепельно-серое, перечёркнутое рваными полосами заклятий. Слева — горело поле, справа — хрустела под сапогами замёрзшая трава. Передо мной — чёрная линия, на которой мир заканчивался и начиналось то, что нельзя оставлять живым.
Рубеж.
Я держал его уже третьи сутки.
Смешно. В прежние времена я думал, что «держать рубеж» — это красивое выражение. Что-то из учебников, где герои стоят на стенах и пафосно смотрят вдаль. Оказалось, это выражение означает:
у тебя нет времени на сон и еду,
у тебя нет времени даже подумать о том, что у тебя, возможно, больше нет будущего.
Есть только магия. И воля.
И люди за твоей спиной.
Они бежали по дороге, которая вела к столице. Кто-то — на повозках, кто-то — пешком, кто-то нес на руках детей и узлы с вещами. Я их не различал по лицам — лица у людей в такие моменты одинаковые. Слишком большие глаза, слишком открытый рот, слишком быстрые движения.
Зато я различал их по звуку.
По тому, как плачет младенец. По тому, как скрипит колесо. По тому, как человек пытается не кашлять, когда в горле кровь.
Сзади, за моей спиной, скрипнула каменная плита — последняя из трёх печатей рубежа. Я не обернулся. Я и так знал, что она треснула.
Третья печать всегда трескается первой. У неё характер такой.
Я поднял руку и медленно, с осторожностью, как будто гладил зверя, провёл пальцами по воздуху. Там была невидимая граница — мой щит. Мой купол. Моя кость в горле у тех, кто наступал.
Он был тёплым. Почти горячим. Это нехороший признак.
— Держится? — спросил кто-то позади.
Голос знакомый. Слишком спокойный для конца света.
— Держится, — ответил я. И добавил, чтобы человек не вздумал обнадёживаться: — Пока я держусь.
— Ты умеешь приободрить.
Я всё-таки обернулся.
Мой советник. Мой лучший ученик. Мой человек, которому я доверял настолько, насколько вообще можно доверять в мире, где у власти всегда есть цена.
Он стоял в двух шагах, в плаще поверх доспеха, и выглядел так, будто пришёл не на линию гибели, а на приём к канцлеру. Даже волосы не растрепались.
Меня это раздражало. Но раздражение — роскошь. Я позволял себе его только потому, что если я перестану быть раздражительным, значит, я перестал быть живым.
— Народ ушёл? — спросил я.
— Почти. Остались хвосты. И обоз с ранеными.
«Обоз с ранеными» — это, конечно, звучит прилично. На деле это десять телег, на которых лежат люди, у которых уже нет будущего, и они это знают. Они просто не хотят умирать на дороге, как собаки. Хотят умереть под крышей. Или хотя бы на соломе.
