Пролог. Кольцо под доской
Вея прячет кольцо за час до того, как перестает быть собой.
Серебро липнет к пальцам. Не должно бы. Серебро всегда холодное, чистое, упрямое. Но это кольцо лежало у нее под языком почти всю ночь, пока она делала вид, что спит после клиента из казенной палаты, и теперь от него привкус крови.
На лестнице над подвалом скрипят шаги. Тяжелые. Серафина. Или Граня с ведром.
Вея торопится.
Доска под третьей кроватью отходит плохо. Ногти уже сорваны, под одним чернеет грязь. Вея кусает губу, чтобы не застонать, и тянет еще раз. Дерево поддается с коротким хрустом. В щель тянет сыростью.
Кольцо падает вниз без звука.
Она хотела бы сказать что-нибудь. Не молитву. Молитвы в Доме Ив быстро становятся частью распорядка: утром вода, вечером отвар, перед тяжелым клиентом две строки богам и одна Матушке. Вея давно им не верит.
Она хотела бы сказать: нет.
Слово стоит в горле, маленькое и твердое. Метка на шее узнает его раньше языка. Сжимает. Вея падает на колени и ловит воздух ртом.
Нет, думает она все равно.
Кольцо уже в щели. Его не заберут. Не найдут при обыске. Может быть, другая дура когда-нибудь нащупает его пальцами и решит, что серебро умеет спасать. Вея почти смеется. Спасать не умеет никто.
На полу у кровати лежит гребень Тали. Кривой, с двумя сломанными зубцами. Таля снова забыла. Восемнадцать лет, а все оставляет вещи там, где их могут забрать. Вея берет гребень и кладет на подушку. Ненужная забота. Глупая. Зато своя.
Шаги останавливаются у двери.
– Вея? – зовет Серафина. – Живая?
Вея хочет ответить. Метка не дает. После ночи с чиновником чужая желчь сидит под ребрами, в локтях, в зубах. Внутри все липкое. Мысли вязнут.
Она опирается ладонью о доску. Там, под деревом, кольцо. Маленькая холодная правда.
Если не я, пусть кто-то.
Дверь открывается.
Серафина видит ее на полу и ругается. Не зло. Устало.
– Вот же беда.
Вея поднимает голову. Слова больше не проходят. Только мысль, последняя, сухая, почти чужая:
моя душа не ваша.
Потом подвал съедает свет.
