Про новенького в доме первой узнала Зинаида Павловна с первого этажа. Она вообще узнавала всё первой: сорок лет в доме, пятый год старшая по подъезду, ключ от красного уголка у неё на одной связке с ключами от почтовых ящиков и ещё от каких-то, про которые никто не спрашивал. В 7:40 утра в домовом чате появилось:
Зинаида Павловна (кв. 3):Соседи, кто в курсе, что в 14-й свет горит? Она пустая с девятого года.
Игорь (кв. 61):а шлагбаум кто опять сломал
Лена 9 этаж:В тамбуре снова коляска!!! Это пожарный выход!!!
Зинаида Павловна (кв. 3):Игорь, у нас тема. Лена, у вас тоже тема, но другая.
Костя Рогов прочитал это на площадке четвёртого этажа, пока ждал лифт, и значения не придал. Он до первого кофе вообще ничему значения не придавал, а после первого немногим больше. В чате он состоял, как состоят в профсоюзе: взносы платит, на собрания не ходит.
Ждать Костя не любил. Посылки забирал из пункта в день прихода, отпуск не планировал, потому что планы отменяются, а когда мама в воскресенье писала «Ты как?», отвечал: «Норм. Не жди, перезвоню». Фраза у него лежала в телефоне готовой, в быстрых ответах, между «Ок» и «Позже». Надежду он считал кредитом без обеспечения: берёшь легко, проценты потом выше, чем казалось. Семь лет Костя сверял чужие накладные и чужим накладным доверял больше, чем собственным ожиданиям.
Вся его внутренняя жизнь, если приглядеться, умещалась в одно слово. Если в лифте кто-то плакал, Косте было неудобно. Если на работе хвалили, тоже. Если мама рассказывала про болезни соседей, неудобно становилось по обеим сторонам линии.
Лифт у них был старый, с деревянными панелями и зеркалом, в котором народу всегда оказывалось чуть больше, чем стояло в кабине. Жильцы привыкли, как привыкают к соседской собаке, которая лает по ночам. Ехал он медленно и между третьим и четвёртым этажом каждый раз замирал на секунду, как человек, который вспомнил про утюг, и только потом ехал дальше. Сейчас он замер где-то над десятым и, судя по звуку, не спешил.
На площадке пахло свежей краской и печёными яблоками, с корицей. Дверь четырнадцатой, которую Костя семь лет видел облезлой, с остатками наклейки управляющей компании, была выкрашена в тёмно-зелёный. Рядом висела латунная табличка: «А. Н. Вереск. Приём по средам, без записи».
Была среда.
Дверь открылась раньше, чем он успел сделать вид, что не смотрит. Вышел человек лет пятидесяти, в сером свитере грубой вязки, с мусорным пакетом, в котором угадывались картонные коробки. Лицо самое обычное, такое забываешь, пока оно ещё перед тобой.
