Сначала пришёл холод.
Не боль. Боль появилась позже, когда тело вспомнило, что оно существует и для чего предназначено. Сначала был только холод — ровный, чистый, почти бесцветный. Он лежал на коже, проникал под неё, забирался в суставы и оставался там, как человек, которому некуда торопиться.
Потом появился свет.
Свет был белым, но не больничным. Больничный свет хотя бы пытался казаться полезным: освещал лицо врача, край стола, металлический поднос. Этот свет ничего не освещал. Он просто существовал. Ровный, без теней, без источника.
Человек открыл глаза. И сразу закрыл.
Под веками было темнее, но не спокойнее.
— Не торопитесь, — сказал кто-то.
Голос звучал издалека. Или изнутри.
Человек попробовал ответить, но вместо слов из горла вышел звук, похожий на сдавленный кашель. В груди что-то отозвалось тупым толчком. Справа, под рёбрами, будто застрял кусок железа.
— Хорошо, — сказал голос. — Реакция есть.
Он снова открыл глаза.
Над ним находился потолок. Серый, гладкий, лишённый стыков. В нём не было ламп, но свет шёл отовсюду. Потолок напоминал поверхность воды, застывшей в тот момент, когда кто-то бросил в неё камень.
От неподвижного взгляда защипало глаза. Он моргнул, и гладкая поверхность на мгновение расплылась.
Человек попытался пошевелить рукой.
Рука не подчинилась.
Он посмотрел на неё. Кисть лежала на белой простыне. Пальцы были длинными, тонкими и слишком неподвижными. Кожа казалась настоящей, но это ничего не доказывало.
Ткань под ладонью собиралась в мелкие жёсткие складки. Одну из них он чувствовал под основанием большого пальца.
Тело выглядело почти совершенным.
Не сильным в привычном смысле и не похожим на тело спортсмена. В нём не было лишнего напряжения, следов старых травм, случайных особенностей, которые обычно запоминаются раньше лица. Пропорции казались выверенными, кожа — слишком ровной, мышцы — будто восстановленными до состояния, в котором они ещё не успели стать частью личной истории.
Казалось, это тело нового человека.
Оно не помнило, где болело раньше. Не знало, какие движения когда-то давались с трудом. Не хранило мелких следов жизни — шрамов, ожогов, привычных отметин. Даже собственные руки казались ему не чужими, а ещё не присвоенными.
