Глава 1. Индивидуальная война
Тридцать третий день после той ночи, когда треснул мир. Или тридцать четвёртый — время утратило очертания и стало вязкой кашей из страха и запаха засохшей крови. Я сидел в глубоком велюровом кресле, не шевелясь, экономя тепло и воздух, и пальцы мои намертво приросли к рукояти плотницкого молотка. Металл бойка был ледяным. Этот холод — единственное, что держало меня по эту сторону безумия.
Пятикомнатная квартира на шестнадцатом этаже. Мой бастион. Выше — только бетонные плиты технического этажа и плоская крыша, которую весенние ливни выбили до черноты. Ещё четыре дня назад нас было шестеро. Нет, семеро: обычные люди, случайно застрявшие в одном бетонном мешке. Мы делили макароны, спорили из-за глотков тёплой воды, строили планы, смешные, как детские рисунки. Теперь их нет. Из-за одного дурака, возомнившего себя героем и решившего, что с темнотой можно договориться, ковыли — языки, как мы звали их между собой, — вошли на наш этаж. Они взяли всех, одного за другим. И сделали своими.
Я не вёл дневника. Не наговаривал записей на диктофон умершего смартфона, не наводил камеру на собственное осунувшееся лицо. Какая глупость — оставлять архивы для мёртвой планеты. Я рассказывал всё это себе, молча, методично, раз за разом, и представлял перед собой стадион: огромный, забитый до последнего яруса, гудящий десятками тысяч голосов, которые смолкают, стоит мне поднести к губам воображаемый микрофон. Так было проще. Пока ты выстраиваешь воспоминания для безмолвной толпы, разуму некогда паниковать. Это спасало от желания пустить себе пулю в рот. Впрочем, пули у меня всё равно кончились.
Начну с пятнадцатого дня моей личной войны. В тот день я совершил самую опасную ошибку, какую только позволяет новый мир: я уснул.
Организму было плевать на запертые двери и скрежет за стенами. Он просто выключил меня, как выключают лампу в пустой комнате. Почти сорок часов тяжёлого, свинцового забытья; я лишь изредка ворочался в велюровых объятиях кресла, сворачиваясь в плотный комок, словно побитый пёс, ждущий очередного удара сапогом.
Прежде чем провалиться, я понимал: ни будильник на телефоне, ни звон электронных часов могут меня не добудиться. И тогда мозг, медленно плавившийся от истощения, выдал единственную жизнеспособную идею. Я дополз до зала и принялся заваливать оконный проём антресолями, сорванными со старых шкафов. Складывал их друг на друга прямо на подоконнике, сдирая ногти до мяса и не чувствуя боли. Подпёр эту шаткую конструкцию самими шкафами, а снизу заклинил тяжёлым диваном, который, хрипя, приволок из коридора. Комната превратилась в глухой склеп. Я был этим доволен.
