Илья проснулся в пять сорок одну.
Как всегда. С февраля прошлого года — где бы ни был, когда бы ни лёг. Тело помнило. Он давно перестал заводить будильник.
Потолок светился мягко, по-утреннему. За окном пели птицы — серые, пушистые, длиннохвостые, те, которых в Москве не было ещё два года назад и которых теперь знал каждый ребёнок в Богородском. Где-то далеко, за лесом, гудело Ярославское шоссе. Первое июля. Воскресенье.
Он лежал и слушал.
Птицы. Шоссе. И — за дверью, в коридоре, — шаги.
Лёгкие. Неторопливые. Босые — он слышал, как ступня отлипает от тёплого пола. Кто-то прошёл мимо его двери, остановился у соседней, постоял. Дверь открылась — без скрипа, двери здесь никогда не скрипели. Голос. Тихий. Не слово — звук, как будто кто-то выдохнул с улыбкой. Второй голос ответил. Детский.
Дверь закрылась.
Илья лежал и думал: год. Почти год он жил в этом доме. С двадцать первого марта прошлого года, с той ночи, когда прилетел из Минвод за Верой. Год он слышал эти шаги. Шорохи, вздохи, скрип песочного дивана в нише, стук чашки о стол в столовой, когда в столовой никого не было. Год он говорил себе: это они. Мы просто не видим.
Девять дней назад он увидел.
И всё равно — каждое утро — лежал и слушал. Как будто проверял.
* * *
В коридоре было светло. Стены светились тем же тёплым янтарным светом, что и всегда, — ровно, без ламп, без источника. Свет шёл из самого материала, как из перламутра.
У соседней двери, четыреста седьмой, на полу сидел мальчик.
Лет пяти. Смуглый, тёмноволосый, в светлой рубашке до колен. Босой. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и рассматривал что-то в ладонях. Жука. Обычного — бронзовку, зелёную, с металлическим отливом. Таких в Лосином острове было полно.
Мальчик поднял голову. Посмотрел на Илью.
Илья остановился.
Девять дней — а он всё ещё останавливался. Каждый раз. Каждое лицо. Как будто каждое надо было разглядеть, запомнить, проверить, что оно не исчезнет, если моргнуть.
Лицо не исчезало.
Узкое. С высокими скулами. С тёмными глазами — огромными, как у всех их детей, — и с тем выражением, которое Илья никак не мог описать словами и которое Вера описала однажды так: «Пап, они смотрят, как будто ты уже рассказал им всё, что хотел. И им интересно, что ты скажешь ещё».
Мальчик протянул ладони. Показал жука.
— Бронзовка, — сказал Илья. Голос был хриплым со сна. — Цетония. Она… — Он запнулся. Что он мог сказать? Что она ест цветы? Что её личинки живут в гнилой древесине? Что их латинское название он помнит со школьного кружка юннатов?
