Глава 1. Звезда, которая перестала дышать
Дорога к телескопу начиналась в темноте и в темноте заканчивалась.
Илья Сергеевич Ланской выехал из посёлка в половине девятого вечера, когда последние окна в пятиэтажках Нижнего Архыза уже горели жёлтым, а над ущельем Большого Зеленчука стоял тот особенный осенний холод, от которого в горах начинают ныть старые переломы и пахнет снегом за неделю до того, как он выпадет. Семнадцать километров серпантина — сначала через буковый лес, где фары выхватывали из темноты стволы, серые и гладкие, как колонны в заброшенном храме, потом выше, туда, где лес редел, мельчал и наконец отступал совсем, уступая место пожухлым альпийским лугам. Дорогу эту он знал так, что мог бы проехать с закрытыми глазами, и иногда, в особенно длинные зимние ночи, ловил себя на том, что почти так и делает: руки сами поворачивали руль на каждом из сорока с лишним поворотов, а мысли были где-то далеко — в спектрах, в таблицах, в письмах, которые он так и не отправил.
На повороте у старой метеостанции из-за склона выплыла башня.
Сколько бы лет он здесь ни работал — а работал он здесь уже девятнадцать, — этот момент не становился привычным. Башня Большого телескопа альт-азимутального, БТА, возникала из ночи внезапно, как корабль из тумана: огромный серебристый купол высотой с семнадцатиэтажный дом, поставленный на вершину горы Пастухова на высоте двух тысяч семидесяти метров над уровнем моря. Под этим куполом жило шестиметровое зеркало — когда-то самое большое в мире, гордость советской оптики, а теперь просто большое, просто надёжное, просто своё. Новое, отлитое в Лыткарине взамен старого, оно стояло здесь всего несколько лет, и старые сотрудники до сих пор говорили о нём с той осторожной нежностью, с какой говорят о позднем ребёнке.
Но сегодня Илье был нужен не БТА.
Он проехал мимо главной башни, мимо тёмного корпуса гостиницы для наблюдателей, где светилось одно-единственное окно, и свернул к небольшой белой башенке на краю площадки. Здесь стоял метровый «Цейсс» — телескоп скромный, почти домашний рядом с исполином, но именно он последние шесть лет был для Ильи главным инструментом жизни. На БТА время расписано на год вперёд, за каждую ночь бьются группы из Москвы, Петербурга, Казани, и никто не отдаст шестиметровое зеркало одной-единственной звезде, которую и так видно невооружённым глазом. А на «Цейссе» Илья выпросил себе мониторинг — по две-три ночи в месяц, когда позволяет погода, с тех пор как закончилось то, что газеты назвали Великим потускнением.
