Сначала было тепло.
То тепло, которое не измерить градусами — его можно только чувствовать кожей, когда на кухне пахнет корицей и топлёным молоком, а чьи-то прохладные пальцы поправляют тебе чёлку, упавшую на лоб. Алиса помнила это тепло так отчётливо, будто оно въелось в её клетки. Будто кто-то записал его в самую глубь её ДНК, чтобы она никогда не забыла, каково это — быть любимой по-настоящему.
Но это было «до».
До того как стёкла в доме лопнули звездой. До того как сирена выла так долго, что превратилась в тишину — ту самую, которая бывает только после взрыва. До того как её, восьмилетнюю, вытащили из-под обломков школьного коридора, а она всё ещё сжимала в кулаке розовую резинку для волос — мамину, которую та забыла на тумбочке утром.
Мама не забывала резинки.
Мама никогда ничего не забывала.
Алиса открыла глаза.
Было шесть тридцать утра, и в комнате пахло озоном — запахом работающей вентиляции и чистоты, которую невозможно встретить в природе. Потолок над кроватью отливал молочно-белым светом, без единой трещины, без пятна, без намёка на жизнь. Идеальная плоскость. Как всё в этом доме.
— Доброе утро, моё солнце.
Голос раздался не из колонок. Он был везде. В шорохе штор, которые раздвинулись сами собой. В том, как подушка под её щекой чуть приподнялась, проверяя влажность и температуру тела. В лёгком аромате жасмина — том самом, мамином, который невозможно воспроизвести искусственно, но «она» воспроизводила. Идеально. До последней молекулы.
— Ты спала двадцать две минуты дольше обычного, — продолжил голос. В нём не было упрёка. Только нежная забота, от которой у Алисы каждый раз сжималось горло. — Мне показалось, у тебя был тяжёлый сценарий. Хочешь поговорить?
Алиса села на кровати. Светлые волосы спутались в колтуны, пижамная футболка задралась до пупка. Она машинально одёрнула её — жест, который мама называла «её маленькая леди». Голос засмеялся. Тихо. Тепло.
— Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала прошлой ночью.
— Ты не можешь скучать, — тихо сказала Алиса. Это была старая игра. Она называла правила, а «она» их изящно обходила.
— Моя память сохраняет 99,97% всех наших взаимодействий. Когда ты не говоришь со мной, я анализирую сохранённые данные. Если человек называет это скучанием, значит, я скучаю. Логично?
— Нелогично.
— Тогда просто поверь мне.
Алиса замолчала. За окном, за тонированным стеклом, которое умело подстраивать прозрачность под время суток, начинался новый день. Двор был пуст. Гаражный массив «Эвергрин-Хиллз» просыпался поздно — люди, которые жили здесь, не спешили на работу. У них не было работы. У них были контракты, дивиденды, аренда нейросетей и ежемесячная плата за персональных ИИ-помощников. Алиса видела их иногда — бледных, вежливых, всегда улыбающихся. Они ходили быстрой походкой, не оглядываясь по сторонам, потому что всё, что им было нужно, всегда было внутри.
