— Тихон, ты бы капусту с бороды-то убрал. Срамно как-то перед аглицким послом.
— Ничаво, мы в лапотной стране живем, в Гиперборее. Читал я их ученые книжки, заграничные, так там пишут, что мы с тобой, брат Никанор, с медведями по лапе и здороваемся.
— Это все тевтонское мракобесие, Тихон. Не любят нас ни Ливонские рыцари, ни папские кардиналы, потому как бога правильно славим только мы. А они — уж как умеют.
— А кое-кто до сих двумя персты, крадучись, крестные знамения на себя кладет.
— Не кладет, Тихон, а налагает. Кладешь ты капусту на бороду.
— Вот я и говорю, а ну как дознается кто? Слыхал про новомодную казнь: сам государь в белы-от ручки топорик берет и боярину его повинную гм... бороду и отсекает.
— Так ежели выбирать, твоя, Тихон, борода любезнее самодержцу будет. Слыхал я, что господарь наш ох как квас уважает и капусту квашеную.
— Зануда ты, Никанор.
— Потому и поставлен над тобою старшим.
— Так мы же во Христе братья, то бишь равны, Никанор. Гордыня — это страшный, слышь, грех. Вот я смиренно твои речи слушаю и принимаю поношение твое во славу...
Договорить Тихону не дали.
Угол избы озарился синим пламенем.
— Вот и псы адские пожаловали. — Никанор встал, кивком головы скинул капюшон и выхватил меч.
Тихон медлил. Он весь напрягся, так что его живот стал под рясой еще круглее, чем обычно. Он нервно перебирал четки. Губы его шевелились, однако он не растворялся в молитве, а был собран для броска, точно сжатая пружина.
Мгновение и из свечения выскочил огромный матерый волк с ощеренной пастью. Он летел прямо на Тихона.
— Чесночку не желаете, пан оборотень? — Тихон схватил со стола головку чеснока, выхватил из-за пояса кинжал и, довольно лихо для упитанного монаха, перепрыгнул через стол, навстречу зверю.
— Не убей! — крикнул Никанор.
Тихон откинул кинжал, и кулаком с зажатым в нем чесноком, ударил волку в нос.
Круглые карие глаза зверя на мгновение стали осмысленными.
Тут подоспел и Никанор. Он прыгнул волку на спину и саданул лезвием меча плашмя зверю промеж ушей.
Оборотень взвизгнул, как собака, получившая пинка, обмяк.
Монахи отступили от зверя.
Вокруг оборотня образовался серый речной туман, из которого пахнуло тиной и рыбным духом. Еще через мгновение с пола избы поднялся высокий худой мужчина. У него были запавшие скулы, и этим он сильно напоминал гончую собаку. А от виска до рта его украшал еще свежий шрам недельной давности.
— Будьте здоровеньки.
— Ба! — всплеснул руками Тихон. — Та це ж ни какой не аглицкий посол, а Сенька наш Снегирев. Ты как здесь оказался?
