Припой я держал в зубах. Обе руки были заняты: в левой паяльник на батарейках, в правой пинцет с зачищенным проводом, а третью руку мне никто не выдал. Паяльник грелся долго, минуты по три. Всё это время я сидел на корточках в техническом коридоре у трюма номер три и слушал собственный затылок.
Затылок жёгся толчками, в такт с чем-то, что шло снаружи корпуса. Сквозь обшивку, сквозь шпангоуты, в кость.
Порт под волосами я собрал сам, из выпотрошенного медицинского контроллера и трёх катушек от списанного маяка. Гильдейский нейропорт стоит четыре моих годовых. Мой стоил две недели, моток серебрянки и ожог, из-за которого я до сих пор не стригусь коротко.
— Третья контрольная точка пройдена. — Голос Аглаи упал из динамика над головой, записанный, ровный; он ходил по кораблю каждые восемь часов. — Ход штатный. Отбой продолжается.
Динамик щёлкнул и умолк. За переборкой застучал разболтанный клапан рециркулятора: три удара, пауза, три удара, пауза, всегда невпопад с приводом. Привод выл ниже слуха, рёбрами жёсткости, и от этого воя ныли пломбы.
Жало легло на контакт, олово село ровно, шов вышел чистый. Теперь частота.
Настраиваю я одним способом: щёлкаю зубами. От щелчка челюсть дрожит, и по дрожи ловится момент, когда шум в голове расслаивается на нити. Привычка дурная. Док обещал, что к тридцати я останусь без коренных, и, судя по тому, как ноет сустав под ухом, док не врал.
Над коленом было смотровое окно, ладонь в поперечнике, кварц, залапанный поколениями практикантов. За ним шла Паутина. Синие завихрения с янтарной прожилкой внутри, медленные и огромные, а корабль тащило в них, как щепку тащит в водостоке. В коридоре от этого стоял холодный синий свет, он мешался с тускло-красным дежурным, и руки в этой смеси выглядели чужими.
Щелчок. Щелчок. Шум расслоился.
Сначала пошла несущая, ровный шелест, который в Паутине стоит всегда. Под ним обнаружился ритм. Под ритмом было слово.
— ...ан.
Я замер с паяльником у щеки. Голос был мужской, севший, будто человек говорит через сжатые зубы, и он звал по имени. Дан. Он звал меня по имени, а последние шесть лет я слышал этот голос только на трёх уцелевших записях бортжурнала.
Отец.
Я развернул пеленг. Штука простая: медленно поворачиваешь голову и смотришь, где сигнал жирнее. Он шёл спереди по курсу, из Паутины, и это было объяснимо, маршрут поёт и держит след всех, кто по нему прошёл. Потом я повернулся ещё, к переборке, и сигнал вырос вдвое.
Он шёл из трюма. С нашего корабля. Из груза, который мы взяли у Марики Зиги три дня назад в Тупике и который она велела не трогать до самой Точки-12.
