Осень 1958 года. Погорелка.
Ночь полыхала огнём, которого не видели живые.
Чёрное пламя вздымалось до самых звёзд, пожирая небо, и в этом аду стояла она — молодая женщина с золотыми волосами, рассыпанными по плечам. В руке её был посох, увитый пчелиными сотами, светящимися изнутри. Свет этот был живой — он пульсировал, дышал, отражал удары тьмы, что накатывала со всех сторон бесконечной, непроглядной волной.
— Уходи, Николай! — крикнула она, не оборачиваясь. — Забери дочь! Я задержу их!
Николай, двадцатипятилетний парень, сжимал в руках банку с мёдом и трёхмесячный свёрток. Дочка Люда спала, не чувствуя, как содрогается земля, как воет тьма за околицей, как трещит по швам сама граница миров.
— Я не оставлю тебя! — рванулся он вперёд, но невидимая стена отбросила его назад, припечатала к земле.
— Глупый! — жена обернулась на мгновение, и в её глазах он увидел бездонную усталость, бесконечную любовь и прощание. — Ты нужен ей. Живи. И помни: род не кончается. Я буду с вами.
Она шагнула в чёрное пламя, и свет её посоха взорвался ослепительной вспышкой. Тьма закричала — пронзительно, предсмертно, на тысячи голосов — и начала таять, сворачиваться, как подпалённая кожа, рассыпаться пеплом по выжженной земле.
Когда Николай пришёл в себя, вокруг была тишина. Осенний лес шумел листвой — обычной, живой, мирной. Луна освещала поляну, где ещё час назад бушевал ад. От жены осталась только россыпь золотистых искр, медленно оседающих на траву, да маленький медальон.
Николай подполз, поднял медальон дрожащими руками, прижал к груди. Металл был тёплым, живым, будто хранил частицу её тепла.
Люда заплакала в свёртке — тоненько, жалобно, будто понимала, что матери больше нет.
— Тише, дочка, — прошептал Николай, глотая слёзы. — Тише. Мы теперь вдвоём. Я не дам вас в обиду. Никогда.
Он поднялся, прижимая ребёнка к себе, и побрёл к дому. Пасека гудела тревожно, пчёлы метались над ульями, но граница затихла. Впервые за много лет.
Тьма отступила. Но цена была высока — неподъёмно высока для одного человека.
Зима 1958—1959. Погорелка.
Мороз под сорок, снегу по пояс, и ветер — такой, что, казалось, выстужает душу до самого донышка. Николай топил печь не переставая, но в избе всё равно было холодно. Люда спала в зыбке, укутанная в овчинный тулупчик, и иногда вздрагивала во сне.
Николай сидел у стола, перебирая дедовы тетради. Старый дед оставил ему не только пасеку, но и знания. Толстые клеёнчатые тетради, исписанные корявым, но твёрдым почерком. «Пчеловодство. Записи за 40 лет», «Лечебные свойства мёда и прополиса», «Наблюдения за поведением пчёл в разные фазы луны». А отдельно — самая страшная, самая важная: «Граница. Защита. Битвы».
