Стрелка расходомера на левом маневровом дрогнула и поползла вниз, и я поймал её взглядом раньше, чем Тарас в машинном успел выругаться в интерком.
— Держи, — сказал я. Вышло с присвистом на первом звуке, как всегда теперь. — Держи, не трогай заслонку.
— Держу я, держу. Она сама дышит.
Она и правда дышала. Служебная нить, по которой мы шли девятые сутки, сужалась и разжималась под корпусом, будто кто-то за тканью подтягивал и отпускал шнуровку. Сорок четыре дня сеть стояла в нейтрали, и за эти сорок четыре дня она разучилась держать длину. Расписание, по которому пояс жил веками, теперь врало на минуты, потом на десятки минут, а к утру, если верить Дорн, врало на часы.
Аглая стояла у стойки, положив ладонь на тёплый кожух привода. Ключи на её поясе молчали: она перехватила связку резинкой ещё вчера, чтобы не звенела.
— Дан. Сколько до выхода.
Я закрыл глаза. Правой руки я не чувствовал уже давно, кисть лежала на косынке серая и сухая, и Третий Перст сидел на запястье хомутом, вросшим в кожу сорок шесть суток назад. Но кость слышала. Кость слышала лучше, чем уши.
Нить шла ровным низким гудением, и в этом гудении с носа наплывало другое: шорох, дробь, разноголосица, как будто впереди за стеной работал огромный цех.
— Минут двадцать, — сказал я. — Может, пятнадцать. Она укорачивается.
— Она не может укорачиваться.
— Она укорачивается.
Аглая не стала спорить. Она подвинула корешок судового журнала до ровного и щёлкнула тумблером связи.
— Коршун, Молчун. Ход прежний, дистанция триста, огни не жечь.
— Принято, — отозвалась Дорн. Голос у неё за переход сел и осип. — У меня протез ловит рассеянное свечение по курсу. Много. Это пояс.
Я и без протеза знал, что это пояс.
Рина сидела на связном посту вполоборота, вертела заколку в хвосте и не надевала наушник. Наушник висел на шее.
— Ты слышишь что-нибудь? — спросил я.
— Пока ничего. У меня тут вторую неделю стерильно, как в лазарете дока. — Она поймала себя. — Ладно, не как в лазарете дока. Чище.
— Я обиделся, — сказал док из угла. Он сидел на откидном сиденье, катал в пальцах незажжённую папиросу и смотрел на меня, а не на приборы.
Нить выпустила нас без предупреждения.
Ткань разошлась, корпус качнуло, и в рубку из динамиков хлынуло всё сразу. Помехи, чужие позывные, метроном чьего-то маяка, гудение диспетчерского канала, обрывок счёта на незнакомом языке. Рина дёрнулась и хлопнула ладонью по регулятору и всё равно опоздала на секунду. Шкалы вспыхнули ядовитой зелёной сеткой. Полтора месяца они держали ноль, а теперь горели все разом и лезли в глаза. Я зажмурился и открыл глаза заново.
