Карандаш я держал левой, и строчка уезжала вниз.
Судовой журнал лежал на пульте, развёрнутый на чистом развороте, и я вписывал в графу «положение» то, что мог вписать: ничего. Буквы получались чужие, с завалом вправо, каждая третья ниже строки. Я дописал строку, глянул на неё и не узнал свою руку.
Правая лежала на косынке у груди. Она не участвовала. Она даже не мешала.
— Курс, — сказала Аглая.
Она стояла у своего кресла, не садясь. Ключи на поясе молчали: она стояла ровно и не двигалась, и от этого в рубке было тише, чем должно быть на живом корабле.
— Нет курса, — сказал я.
Гирокомпас в кожухе крутился волчком. Не плыл, не дёргался, а именно крутился, ровно, с той механической прилежностью, с какой хорошая деталь делает бессмысленную работу. Я смотрел на него уже минут двадцать. Он не устанет. Он будет крутиться, пока не сядут элементы.
— Скажи, чего нет, — велела Аглая. — По порядку.
— Гирокомпас, — я кивнул на кожух. — Он ищет ось и не находит. Тут её нет.
— Дальше.
— Сетка Паутины. — Я потянулся левой к тумблеру обзора, вывел на нижнюю шкалу и показал: пусто. Раньше на этой шкале жили нити, тонкие светящиеся жилы, ближайшие развязки, отметки узлов. Шкала показывала серую подсветку и ноль. — Тут нечего ловить. Не приборы сломались. Тут просто нет сети.
— Дальше.
— Счисление. — Я сглотнул. Слюна была тёплая и отдавала железом, как весь второй день. — Счисление ведут от чего-то. От узла, от отметки, от последнего пеленга. Мы вышли с карты в двадцать три сорок пять. С тех пор мы никуда не шли, мы падаем по инерции, и я не знаю, в какую сторону мы падаем, потому что не от чего мерить.
Аглая не отрывала глаз от кожуха.
— Рина, — сказала она.
Рина сидела боком к своему посту, наушник на шее, руки на коленях. Она их держала на коленях, чтобы не тянуться к тумблерам, — я это понял по тому, как она их держала.
— Деда нет, — сказала она. — Сто девятнадцатый ушёл в двадцать два ноль семь, я вносила. С тех пор я гоняю весь диапазон подряд, шкала за шкалой, туда и обратно.
— И?
— И там не тишина. — Рина поправила заколку в хвосте и не поправила, а просто потрогала. — Тишина — это когда есть шум и нет сигнала. Шум всегда есть, капитан, шум даёт железо, дают звёзды, дают наши собственные провода. Я третий год слушаю. У меня сейчас ноль. Ровная линия. Я такого не слышала никогда.
— Приёмник цел?
— Я проверила на своём генераторе. Генератор он слышит. — Она помолчала. — Он слышит только нас.
Аглая перебрала ключи на поясе — один раз, коротко, — и остановила пальцы.
— Дан. Ты слышишь?
