Лёд шипел на листе обшивки, и Тарас смотрел на него так, как смотрят на подчинённого, который тянет с ответом.
Лист он положил прямо на печь Ошмы, на два кирпича, чтобы не сдуло тягой. Куски льда он нарубил зубилом с кожухов у рельса и свалил горкой. Лёд оседал, темнел по краям и полз к загнутому краю листа, где Тарас подставил жестянку. Вода набиралась медленно. От неё шёл пар, и пар пах железом.
— Который час пошёл? — спросил он, не оборачиваясь.
— Ты сам ставил, — сказал я.
— Я ставил на глазок. У меня руки заняты, а глазок один.
Он ткнул щепкой в жестянку, вынул, лизнул щепку и сплюнул под настил.
— Окалина. — Он отдёрнул руку от края листа и подул на палец. — Слышь, навигатор. Запиши в свой журнал: вода на этой станции с гарниром.
Я стоял у стойки рельса, привалившись левым плечом. Правая рука висела на косынке, серая и сухая, и я её не чувствовал совсем — ни настила под локтем, когда садился, ни тепла от печи, до которой было полтора шага. Док снял с неё повязку вчера и бинтовать не стал: бинтовать было нечего. Граница стояла у ключицы вторые сутки. Ровно там же, где встала после порога.
Лагерь просыпался вокруг нас, как просыпается любое место, где у людей есть тюки и нет дома. Сходненские сидели у общей печи в два ряда, грелись плечом к плечу. Кто-то перематывал портянки. Мимо двое мотористов с каравана катили порожний кислородный баллон, катили лёжа, и баллон бухал по стыкам плит: бух, бух, тихо, бух. Тихо — это там, где под плитами был не металл, а камень станции. Чёрный камень опор глотал звук и отдавал тепло. Тарас третьи сутки подходил к нему и стучал ключом, и камень не отвечал ни разу.
— Восемьдесят две порции, — сказала Ошма.
Она сидела на ящике у плиты, между колен мешок сухого концентрата, в руке мерная кружка на четверть литра. Кружку она набирала с горкой, снимала горку ребром ладони и ссыпала в миску. Считала вслух не порции, а кружки. Между кружками она подбирала с плиты обломок мела и катала его в пальцах, и мел крошился, и крошка сыпалась ей в миску вместе с концентратом. Она этого не замечала.
— Ошма, — сказал я. — Мел.
Она посмотрела в миску. Пожала плечом и ссыпала всё обратно в общую.
— Хуже не станет, — сказала она. — Он из той же ямы, что и мы.
Аглая пришла со стороны рукава, и я услышал её раньше, чем увидел: ключи и гвоздодёр на поясе звякали в ритм шагу. Она встала у плиты, посмотрела на лист с талой водой, на жестянку, на горку льда у стойки. Ничего не сказала про воду. Отцепила от пояса флягу, отвинтила крышку, завинтила обратно и не отпила.
