Я решил напоследок оглядеться. Трудно было это сделать, тут уж нечего сказать, – только один глаз открылся, да и то наполовину, а второго, как мне показалось, уже и не было на своём законном месте. Если бы я и мог дотронуться до лица, то, скорее всего, не решился бы на такое действие. Голова горела жаром, и было ощущение, как будто изнутри кто-то невидимый колотит по мозгу острыми молоточками. Череп хотелось содрать прочь, как скорлупу с разбитого яйца.
Превозмогая адскую боль, я смог пошевелить правой рукой. Вернее, тем, что от неё осталось – ниже локтя свисали неровные лоскуты кожи и обрывки мяса вперемешку с раздробленной костью. Наличие хоть каких-то остатков от левой руки обнаружить не удалось.
Хорошо, что я не мог пошевелить головой, иначе, я несомненно, пожелал бы увидеть, что творится у меня с животом и грудной клеткой. Хорошо, что я не мог пошевелить телом, иначе то, что творилось у меня с животом и грудной клеткой сразу бы вытекло и вывалилось наружу, смешиваясь с обилием вонючих нечистот, которыми был доверху наполнен мусорный контейнер, где я имел счастье вот так безрадостно валяться.
Ног своих я тоже не чувствовал, но где-то в области бедра ощутил, как кто-то настойчиво и упрямо вгрызается в мою плоть. Скорее всего, это была какая-нибудь чумная помойная крыса, возомнившая, что я уже стал трупом. Да, не жалко мне, честное слово, приятного аппетита. Только жгучая боль самую малость мешает думать, а подумать есть над чем.
Да уж, и Богу иногда может быть хреново!
С великим трудом сфокусировав взгляд, я заметил грязную, одетую в лохмотья фигуру, склонившуюся прямо надо мной. Фигура перегнулась через край мусорного бака и жадно тянула ко мне свои руки. Всё понятно, вот и начали появляться падальщики среди людей – в поисках наживы какой-то бомжара, подобно грызущей меня крысе, решил, что я уже сдох и вознамерился обшарить мои карманы.
— Э-э-у-ух — простонал я, пытаясь что-то сообщить внезапному мародёру. Тот испуганно отпрянул назад, взвизгнул неожиданным фальцетом с хрипотцой, но в руках у бомжа тут же оказалась невесть откуда взявшаяся разбитая бутылка, которой он принялся неуклюже размахивать перед собой.
— Э-эй, друг, — мне всё-таки удалось совладать с речевым аппаратом и в моём стоне можно было уже отыскать отдельные понятные слова. — Во внутреннем кармане бумажник, крупные купюры, всё твоё, только скажи, что там, снаружи, — и я, сцепив остатки зубов, мотнул головой, неумело изобразив дружелюбный кивок.
Бомж, не прекращая предохраняться бутылкой, с силой рванул мою драную куртяшку и вытащил из неё несчастный бумажник. Сразу же вытряхнув всё содержимое, счастливый мародёр принялся рассовывать по карманам своей вонючей робы крупные банкноты. Радостно скалясь, он обратил-таки вновь своё драгоценное внимание на мою скромную персону и сообщил:
