И тут тело вспомнило.
Боль. Резкая, физическая, отдающая в бок. Шрам на правом боку заныл, стягивая кожу. Холод зимней ночи пробрал сквозь тёплые стены избы. Запах мокрой соломы, пота и крови.
Перед глазами всплыла сцена. Тёмная ночь. Сани, скрипящие полозьями по насту. Человек в сером плаще. Серебро, звенящее в кулаке. «За солдата-свидетеля». Нож в чужой руке. Моя кисть, скованная чужими пальцами. Я не бил. Я пытался высвободиться, уходя от клинка. Из темноты шагнул Степан — он бросился между нами, и клинок наёмника достал его. Чужое лезвие задело и мой бок. Я рванулся к Степану, вцепился в его плащ — с него сорвалась пуговица. Оловянная. В борьбе нож выпал из руки наёмника, и я успел поднять его — не для удара, для защиты. Боль. Темнота.
Я открыл глаза. Пот выступил на лбу. Я подошёл к старой зимней куртке, которая висела на гвозде в углу избы. Куртку я не носил с той зимы. Ту, в которой спал Степан, пока я лежал в лазарете. Левой рукой я снял её с гвоздя, нащупал у шва распоротый кармашек под подкладкой и вытащил оттуда пуговицу.
Маленькую, круглую, с плетёным кантом. Металл был холодным — с той зимы она пролежала под подкладкой, скрытая от глаз.
Аксинья увидела её. Её губы дрогнули.
— Откуда это? — спросила она.
— Из подкладки, — сказал я, и голос прозвучал чужим, хриплым. — С того плаща. Скажи роду, чья.
Аксинья не ответила. Она накрыла мою ладонь с пуговицей и сжала, будто запирая железку в кулаке. Закричала беззвучно, открыв рот, но не издав ни звука. Постояла так, не разжимая моих пальцев, потом разом отпустила руку и выбежала из избы. Дверь хлопнула, заглушив её всхлип. Пуговица осталась у меня: род должен услышать правду от Степана.
Я остался у стола. Пряха молчал. Груня смотрела на соединённый лист.
— Теперь ты знаешь, — сказал я, и шрам на боку снова заныл, будто спорил со мной.
— Знаю. Что удар нанёс не ты. Но и не ты его остановил. Ты был там.
— Да.
— И Степан тоже.
— Да.
Она кивнула. Медленно.
— Завтра. Весь род. И Степан скажет сам.
***
Дорога к казарме была короткой, но тянулась бесконечно. Ночь обступала лагерь со всех сторон. Костры горели ровно, тени плясали на лицах часовых. Я шёл быстрым шагом, чувствуя, как внутри всё ещё звенит эхо той ночи.
Пряха шёл рядом. Он не спрашивал. Не утешал. Он просто шёл, как идёт учитель за учеником после первой настоящей драки.
— Почерк ты прочёл верно, — сказал Пряха наконец ровно, буднично. — Но писарь — ещё не наниматель. Дьячок не работает один. За ним стоит сеть. Староста продавал сведения обеим сторонам. Дьячок писал заказы для тех, кто платил выше.
