Он стоял между нами и лестницей, и пистолет в его руке не дрожал. Оська медленно, не поворачивая головы, заговорил со мной по-русски, громко, про лучину и про то, что внизу, у подножия, будто бы кто-то кричит. Швед на мгновение повернул голову на мальчишку. Этого хватило. Я шагнул вбок, за балку, закрылся ею от ствола и в два шага сократил дистанцию. Швед понял всё и рванул пистолет обратно, но я левой рукой отвёл ствол вверх и в сторону. Курок щёлкнул в пустоту. Я ударил по его руке левым локтем, и оружие вырвалось, стукнуло о балку и покатилось по доскам площадки к ногам Оськи.
Нож висел у меня на поясе. Я выдернул его левой и прижал лезвие к боку шведа, пока тот тянулся за упавшим. Тот замер.
— Не надо, — выдохнул он. — Сдаюсь.
Внизу заскрипели ступени. Фрол и Кузьма, услышав возню, поднимались быстро, но без шума. Фрол первым вышел на площадку, Кузьма за ним, с ремнём в руках. Они связали шведу руки за спиной. Ноги оставили свободными — по отвесным и скрипучим ступеням связанного вниз не понесёшь.
Нож я вернул в поясные ножны, освободив левую руку, поднял пистолет и сунул за кушак.
— Кто тебя поставил на эту башню? — спросил я.
Швед молчал, глядя в чёрный пролёт стены. Допрашивать его здесь, над пропастью, под носом у чужих постов, было нельзя. Отход должен быть срочным.
— Вниз, — сказал я. — Все вместе.
Спускались гуськом: впереди Оська, за ним связанный швед, которого Фрол вёл за локоть, замыкали Кузьма и я. Так мы дошли до земли и ушли в туман, к своим.
Пленного сдали караулу сразу на рассвете. А к полудню этого же дня Оська, устроившись на своём корыте, уже чертил на бересте новый столбец — школа начинала урок.
Полдень бил по выгону так, что трава под сапогами хрустела на корню. Ни облачка, ни ветерка — только звонкая пустота над слободкой и тяжёлый запах прелой соломы от ближайшей копны. Я встал посередине двора, спиной к казарме, лицом к открытой степи, чтобы каждый мог видеть мои руки и не слышать шороха за спиной. Кузьма молча расстелил на плаще трофейные холсты с дырами, положил рядом медное огнивало-зеркало и мою ведомость живых смен. Пять труб, пять столбцов времени, круг смены. Всё то, что я считал ночами до рези, теперь лежало перед девятью парами глаз.
Наряд стоял полукругом. Мокшан чуть в стороне, у костра, плёл новую узду, делая вид, что его тут нет. Оська сидел за спинами взрослых, на перевёрнутом корыте, поджав ноги, и держал палец на углу своей бересты; сама береста лежала перед ним щитом. Терентий пришёл из лазарета, бровь его всё ещё стягивала повязка, но стоять он умел. Яшка протирал свою обычную фузею, смотрел на меня с тем особым вниманием, которое бывает только у тех, кто ждёт команды «фас».
