Город наш казался обычным только днём. Пятиэтажки с облупленной штукатуркой, ржавые качели, серые лавочки у подъездов, женщины с пакетами, старики на лавках, дети с мячом. Летом даже бетонная стена за последними домами выглядела не угрозой, а частью пейзажа. Она стояла там всегда: высокая, с колючей проволокой, прожекторами и вышками. За ней начинался лес. Ни трасс, ни деревень. Только лес и закрытый город.
Взрослые говорили, что так надо. Особый объект. Работа для страны. Под землёй — лаборатория. О ней не говорили вслух, но все знали: она есть. Кто-то шептал про лекарства будущего, кто-то — про оружие, кто-то — про вирусы. Дети повторяли чужие слова и смеялись, пока не замечали, как матери резко замолкают при слове «комплекс».
В тот день я гонял мяч во дворе. Мне было девять. Я забил гол между двумя кирпичами и поднял руки, будто вокруг ревел стадион.
— Артё-о-ом! Домой! Обедать пора!
Мама стояла у окна. Спорить было бесполезно.
— Последний удар! — крикнул я ребятам.
Я разбежался и попал точно в проём. Тогда я ещё не знал, что это был мой последний гол во дворе.
Дома пахло жареной картошкой и грибами. На кухне висел календарь: 9 июля 2008 года. Через неделю должен был быть мой день рождения.
— Мам, папа сегодня придёт?
— Не знаю, — ответила она. — У него испытания.
— Опять?
— Аркадий работает, Артём.
Она сказала спокойно, но пальцы у неё дрогнули. Тогда я не понял. Дети редко понимают, когда взрослые боятся.
Я почти доел картошку, когда завыла сирена. Не школьная. Не пожарная. Другая. Та, от которой в городе сразу закрывали окна.
— Внимание! Тревога! В лабораторном комплексе произошла утечка. Всем оставаться в домах. Закрыть окна и двери. Никому не открывать.
Мама побледнела. Захлопнула окно, провернула ручку, бросилась к двери и закрыла замок.
— Мам?
— В комнату.
— А папа?
— В комнату, Артём!
И тут в дверь ударили.
— Люда! Артём! Откройте! Быстро!
Я узнал голос. Дмитрий, сосед снизу, друг отца. Я сорвался с места раньше, чем мама успела остановить.
— Артём, стой!
Но я уже повернул замок. На пороге стоял Дмитрий. Лицо белое, губы синие, рубашка липла к груди от крови.
— Пустите... воды... пожалуйста...
Сейчас, спустя пятнадцать лет, я помню каждую секунду. Запах крови. Мамин вдох. Собственные руки на замке.
Я открыл дверь. Через час Дмитрий начал кашлять. Сначала тихо, потом так, словно из него выворачивали лёгкие. Мама пыталась дозвониться до отца, до скорой, до кого угодно. Телефон гудел в пустоту.
Я принёс Дмитрию стакан воды. Он взял его, и на ладонь ему хлынула кровь. Потом из горла вырвался звук, который не мог принадлежать человеку.
