Каменистый распадок на самом краю Нижнего Клыка — место душное, хоть и промерзшее на три сажени вглубь. Земля здесь давно сдохла, оставив после себя лишь серые сланцевые ребра да колючий сухой мох, который крошится под сапогами, как пережженная кость. В такие щели живые люди по своей воле не ходят. В них только прячутся.
Ниже по хребту лежал Ржавый перевал — там, где гнилой туман не расходился даже в ясные дни. А выше, за тремя днями подъёма, стоял Стеклянный Голец, пик, на котором не таял лёд.
Я знаю это лучше других, потому что я и есть этот распадок. Точнее — то, что движется между его стен.
Я — маленький ветер. Сквознячок. Во мне нет ярости старших ледяных бурь, что с корнем выдирают вековые лиственницы на хребте и швыряют ледяную крупу в лицо пукам. У меня нет голоса, чтобы выть в печных трубах заброшенных зимовий, и нет силы, чтобы сбить с ног даже истощавшего дикого оленя. Мое дуновение слабое. Мое дело — шелест. Едва слышный шорох пожухлой травы, легкое шевеление песчинок на срезе скалы, едва заметное колыхание полы шинели.
Но у меня есть своя власть. Я морозный. Я очень, очень холодный.
Когда в распадок спускаются люди, я всегда замираю. Ложусь на камни, прижимаюсь к обледенелым серым валунам и жду. Я присматриваюсь. Если те, кто пришел, плохие — если от них пахнет гарью сожженных чужих стоянок, если на их ножах запеклась чужая обида, а в карманах звенят краденые обереги — я не дую. Вообще не дую. Оставляю их их собственной злости и тяжести. Пусть греются своим проклятым огнем, пусть грызутся за кости, пусть замерзают от сырости и страха под открытым небом, пока большая метель с хребта не отыщет их и не переломает им ребра. Плохим я не помогаю. Они должны страдать долго, до хрипа, до черных пальцев.
Но сегодня все было иначе. Сегодня в распадке прятался другой человек.
Он пришел в сумерках, когда небо над Клыком стало цвета старого свинца. Шел тяжело, волоча правую ногу, оставляя на редком снегу глубокую, неровную борозду. Его меховой полушубок был порван на плече, сквозь дыру виднелась грубая мешковина рубахи, пропитавшаяся чем-то темным и липким. Он не был злым. Я не почувствовал от него той острой, кислой вони, которая исходит от грабителей и убийц. От него пахло только смертельной усталостью, солью и безнадежностью зверя, за которым стая шла трое суток по насту. Но под солью и гарью было ещё что-то — слабый, почти выветрившийся запах озерной воды и рыбьей чешуи. Он шёл с юга, но родом был не оттуда.
