Двадцать шестого декабря две тысячи семнадцатого года, в десять сорок утра, Том Джедд сидел на кухонном табурете в чужой квартире и смотрел, как незнакомый ему по-настоящему человек по имени Рэй раскладывает на стойке предметы.
Рэй разложил на стойке то, что принёс с собой. Всё это было будничное, дешёвое, из обычного кухонного ящика, и от этого делалось ещё поганее. Ни романтики, ни ритуала, ни музыки. Кухонная стойка, серое утро в окне, недопитый кофе в бумажном стакане.
Руку давай, — сказал Рэй. — Левую.
Ты правша? — Правша.
Он осмотрел его руку — так, как смотрят лошадь перед покупкой. — Годная, — сказал он одобрительно, тем самым тоном, каким Кобб когда-то сказал «ноги крепкие, глаз живой». — Ты, парень, лет пять протянешь, если аккуратно.
Он говорил это, глядя не в лицо Тому, а на его руку. Он вообще ни разу за всё время не посмотрел ему в лицо.
Том смотрел на свою левую руку — загорелую до середины предплечья, с белым выше, с ободранными от бетона костяшками, — и думал очень отчётливую, очень ясную мысль.
Он думал: этой рукой я его вытаскивал.
Он потом сотни раз пытался понять, почему в ту минуту не встал и не ушёл. И честного ответа так и не находил. Всё, что он мог сказать: ему было двадцать три года, за четыре дня до этого его бросила единственная женщина, которую он любил, он посмотрел, как умирает существо, которое он туда завёл; и он третьи сутки не спал.
А ещё Рэй сказал одну вещь, и вот она, кажется, и решила.
Он сказал одну короткую фразу — про то, что болеть перестанет. Есть слова, которые в определённую минуту действуют сильнее любых уговоров. Тому Джедду в то утро не нужно было «хорошо». Ему нужно было, чтоб не думалось.
* * *
Что было дальше, описывать не стану. Скажу одно, и этого хватит: Тому Джедду перестало быть больно. И вот за эти несколько часов с него потом драли кожу долго, с живого и не торопясь.
А через восемь минут его вырвало.
* * *
Про это надо сказать отдельно, потому что об этом почему-то не говорят никогда.
Рвота при первых приёмах опиатов — правило, а не исключение. Их действие раздражает в мозгу тот самый участок, который отвечает за тошноту, и новичка выворачивает почти всегда. Наизнанку, до желчи, до сухих спазмов, когда выходить уже нечему, а живот всё равно сводит.
И вот что в этом самое поганое, самое, если честно, дьявольское.
Тебя рвёт — а тебе при этом хорошо.
Ты стоишь на четвереньках над унитазом, тебя выворачивает так, что лопаются сосуды в глазах, изо рта тянется слюна, — а ты не страдаешь. Тебе всё равно. Тебе тепло. Ты можешь блевать и одновременно улыбаться, и именно поэтому в этой среде рвота с первого раза считается не бедой, а хорошим знаком: значит, товар чистый, значит, продавец не обманул.
