Глава первая-1B0-4A97C-3E-2D5F81
Тропа шла вверх с плавными поворотами. По краям дорожки лежал песок — белоснежный, с легким голубым отливом, а по середине тропы была выложена морская белоснежная галька, ровно, камень к камню, и под ступнёй ему казалось, что она оставалась прохладной, как будто её только что достали из воды.
В песке по бокам иногда лежали шишки — серые, раскрывшиеся и нет, лёгкие, сухие, будто из бумаги. Одну он поддел носком. Она отлетела, ударилась о ствол и пропала в брусничнике.
Бор стоял чистый, звонкий, яркий, предосенний. Ни подлеска, ни бурелома — только сосны, иглы, шишки и мох, и между стволами видно было далеко, до самого конца этого бора, до того места где он сливался в сплошную стену из высоких стройных орегонских сосен дышащего свежестью и началом осени, полного птичьего стрёкота и стука дятла где-то в далеке.
Стволы их у земли были желто коричневые, шершавые, иные с трещинами, куда можно было заложить палец. Выше, метрах в трёх, чешуя делалась медной, тонкой, как слюда, и отставала пластинами, и по этой меди текла смола. Она натекла давно и застыла жёлтыми потёками, а в одном месте была свежая, светлая, и к ней прилипла муха.
Мох под соснами не был примят нигде. Белый ягель хрустел и ломался, седой и сухой; зелёный, длинный, пружинил под ногой на ладонь; а в низинках, где повлажнее, шёл рыжий, влажный, и по нему прошивала мелкая брусника — листья тёмные, лаковые, ягоды ещё с белым бочком.
Черника была уже обобрана дочиста. Не человеком — птицей: листья целые, а ягод нет ни одной.
Слева, шагах в двадцати от тропы, стоял муравейник. Он весь дышал — шевелился, шуршал, тёк по себе. По ту сторону от него, между двумя стволами, висела паутина, и в косом свете было видно каждую нить, и в середине сидел паук, и нить у него подрагивала.
Заповедник. Здесь сотни лет не пилили не ходили и не жгли.
Он пошёл дальше и вспугнул сойку. Она заорала на весь бор — резко, скрипуче, будто разодрали холстину, — и пошла над самыми вершинами, мелькая рыжая с голубым. Где-то в стороне тюкал поползень. Дятел работал ровно: три удара, пауза, три удара.
Метров через сто Николя нашёл его кузницу. В расщепе старой сосны.
Он наклонился, поднял шишку, повертел в пальцах. Она была лёгкая, ободранная, как обглоданный кукурузный початок.
Николя Фуа не торопился. Наслаждался прогулкой и лесом.
Рубашка на спине слегка промокла и прилипла двумя тёмными крыльями, от лопаток вниз. Под мышками расползлись круги. Он был в льняных штанах, светлых, правда с пятном на левом колене — от разлитого утром кофе. Пятно он оттирал в самолётном туалете, и теперь оно было бледное, не большое.
