Дед Василий вышел на свободу после очередной отсидки за серию мелких краж. Ступив за ворота исправительного учреждения, он вздохнул полной грудью: воздух пах сырой землей, прелой листвой и чем-то бесконечно вольным, совсем не похожим на тюремный коридор. Василий погрозил пальцем весеннему солнышку, будто предупреждая: «Только без нравоучений», — и, напевая что-то незатейливое под нос, отправился ловить такси.
Дома его никто не ждал, да и, собственно, не очень-то он и спешил в свою развалюху на окраине села Мироновки. Сорок лет сознательной жизни он провел, переходя из колонии в колонию, так что неизвестно, какой «дом» был роднее.
Доехав до места, Василий вышел из машины. Таксист уже щелкал счетчиком, не глядя на пассажира, и Василий, сам того не замечая, сунул автоприкуриватель в карман. Старая привычка: тащить домой любую мелочь, которая плохо лежит. Даже если она ему сто лет не нужна. Даже если он вообще не курит. Просто рука сама тянулась к халяве.
Погода, что называется, шептала, настроение было выше крыши, и дед решил срезать путь через лес. Тропинка вилась веселой лентой, огибая вековые ели, и будто сама подталкивала его ближе к хатке — так ласково называл Василий свое жилище.
Он шел и орал во все горло похабные песенки — хрипло, на манер петуха, который уже не тянет высокие ноты, но сдаваться не собирается.
Вдруг из-за толстой сосны донеслось тихое всхлипывание. Дед замер, подобрал сучковатую палку и, пригибаясь, словно десантник в тылу врага, стал подкрадываться к дереву. Обогнув ствол, он с удивлением обнаружил в корнях маленькую девочку лет десяти. Она сидела, уткнувшись в колени, и плакала.
Василий растерянно присел на корточки, почесал густую шевелюру, обильно осыпанную сединой, и мягко спросил:
— Ты чего, кроха, плачешь?
Он ласково погладил ее по головке, и девочка шмыгнула мокрым носом.
— Я заблудилась, — пискнула она. — Шла-шла, грибочки собирала, а потом… заблуди-и-лась.
— Ну, не плачь, не плачь, маленькая, — бормотал дед, пытаясь ее успокоить. — Где ты живешь?
— Не по-о-мню! — еще сильнее разревелась та.
— Совсем не помнишь?
— Со-о-все-ем…
— А звать-то тебя как, помнишь?
— Аленушка.
— Ну и то хорошо, — Василий задумчиво почесал макушку. Опыта общения с детьми у него не было никакого, и он совершенно не представлял, что теперь делать. Старик стал вспоминать близлежащие деревни и перечислять их:
— Бардаковка?
— Нет, — Аленушка печально покачала русой головкой.
