Последняя глава, которую я пишу.
Рукопись лежит на столе. Я смотрю на неё и не понимаю, когда она успела превратиться в три тысячи страниц. Я не помню, как писал половину из них. Они просто появились — как будто кто-то дописывал главы, пока я спал. Или пока я думал, что сплю.
В доме тихо. Слишком тихо. Часы на стене остановились — я не заводил их уже несколько недель, а может, месяцев. Я потерял счёт времени. Где-то на задворках сознания бьётся мысль, что нужно выйти на улицу, вдохнуть воздух, позвонить кому-нибудь. Но я не могу. Потому что рукопись не закончена. И не будет закончена. Потому что она — это я. И я — это она.
Я открываю последнюю страницу. Там написано: «Алексей закрыл рукопись и подошёл к окну. На улице шёл дождь. Он вспомнил, как обещал Анне, что они уедут отсюда. Что он закончит книгу, получит деньги и они отправятся в путешествие. Куда-нибудь, где нет дождя. Куда-нибудь, где нет воспоминаний».
Я читаю это и чувствую, как внутри что-то обрывается. Я не помню, чтобы писал эти строки. Но почерк мой. И бумага пахнет моим табаком.
Я закрываю рукопись. Подхожу к окну. На улице действительно идёт дождь. Я вспоминаю Анну. Её смех. Её волосы, пахнущие лавандой. Её голос, который я больше никогда не услышу.
Я возвращаюсь к столу. Беру ручку. И пишу:
«Алексей открыл рукопись и начал читать заново. Потому что где-то в этих страницах — в одной из версий реальности — Анна ещё жива. И он найдёт её. Чего бы это ни стоило».
Где-то в глубине дома скрипит половица. Я не оборачиваюсь. Я знаю, что там никого нет. Просто дом дышит. Просто реальность трещит по швам. Просто петля затягивается.
И я — её последний виток.
За три месяца до того, как всё пошло к чёрту, Алексей сидел в своём любимом кресле с продавленной пружиной, пил остывший кофе и думал о том, что жизнь определённо не удалась. Это была его обычная утренняя мысль, такая же привычная, как сигарета натощак или просмотр новостей, в которых ничего не менялось. Ему было сорок два. Он написал пять романов, из которых только один имел коммерческий успех, и тот — десять лет назад. Критики называли его «подающим надежды», что на языке литературного мира означало «уже не юный гений, но ещё не списанный неудачник».
Денег не было. Идей не было. Анны не было — она умерла два года назад, и с тех пор Алексей существовал в режиме автопилота. Просыпался, варил кофе, садился за стол, смотрел на пустой экран, закрывал ноутбук, ложился спать. Иногда ему казалось, что он тоже умер — просто забыл об этом.
Телефон зазвонил, когда он допивал вторую чашку.
