Глава 1. Новая гравитация
Петербург в июне пах мокрым асфальтом, отцветающей сиренью из дворика-колодца и тем особенным, ни с чем не сравнимым ароматом тополиного пуха, который забивается в нос и скрипит на зубах. Этот запах был повсюду: он лежал тонким слоем на широких подоконниках квартиры номер сорок пять, витал в воздухе книжного магазина «Слово», где Катя ещё недавно была управляющей, и сейчас медленно оседал на светлых волосах спящего у неё на руках комочка по имени Арсений.
Мир Кати сузился до размеров этого пушистого свёртка. Он пах сладким молоком и чем-то неуловимо-нежным, что принято называть «запахом младенца». Её жизнь теперь измерялась не часами или днями недели, а циклами кормления и сна маленького человека. Вот и сейчас Арсений только что поел и задремал, причмокивая во сне. Катя стояла у окна гостиной в квартире на втором этаже и смотрела вниз, во двор-колодец.
Там, на улице, Серафима Павловна кормила голубей, рассыпая крошки. Птицы суетливой серой массой копошились у её ног, а она что-то тихонько им приговаривала своим мягким, певучим голосом.
Это был их новый, странный, но удивительно гармоничный быт. Днём Катя и малыш, пока Игорь был на работе, — находились в квартире номер сорок пять. У Арсения тут был личный уголок с кроваткой и персональные 3 ангела, с радостью готовые помочь молодой маме. Здесь всегда пахло свежей выпечкой и сушёными травами, царил идеальный порядок и стояла идеальная для младенца тишина. Серафима Павловна вязала крошечные носочки со скоростью света, Аглая Эдуардовна, укачивая малыша под Шопена, рассказывала ему о красоте мира, а Эльвира Генриховна пела ему французские колыбельные. Также Катя сама чувствовала себя увереннее в обществе милых дам, которых с нежностью называла мысленно бабушками.
А вечером, когда Арсению пора было купаться и крепко засыпать в своей новой кроватке (подарок от всех трёх бабушек), молодая семья уходила к себе наверх. В свою квартиру. В своё гнёздышко. Там они могли просто молча сидеть на кухне, пить остывший чай и смотреть друг на друга с безграничной любовью и немым вопросом в глазах: «Это всё правда? Это наш сын?» А потом тишину разрывал требовательный плач из радионяни, и они, смеясь и толкаясь в дверях, бежали в детскую.
Жизнь перестраивалась под нужды младенца с пугающей и одновременно прекрасной скоростью. Паника первых бессонных ночей сменялась какой-то звериной интуицией: Катя научилась различать оттенки плача Арсения. «Я хочу есть» звучало совершенно иначе, чем «мне мокро» или «просто обнимите меня».
