На границе Шепчущего леса лежал умирающий путник. В снегу, свернувшись калачиком, Гаррет пытался сохранить последнее тепло, но ледяная пурга, словно живой хищник, вытягивала из него жизнь. Мысли путались, руки и ноги больше не слушались, а мороз уже пробирался внутрь, к самому сердцу.
И вот, когда последняя искра надежды готова была угаснуть, глубоко в чаще мелькнул силуэт. Он двигался с немыслимой скоростью, перелетая с ветки на ветку беззвучной тенью. Последним, что увидел мужчина перед тем, как тьма поглотила его сознание, была пара светящихся в сумерках глаз и призрачное лицо, обернутые в странный материал, похожий одновременно и на мех, и на кору.
Очнулся Гаррет от жара. Не от спасшего тепла очага, а от странного, живого жара, исходящего от… цветка. Ярко-оранжевый, почти огненный бугор в глиняном горшке освещал крохотное полукруглое помещение. Стены были сплетены из живых, гибких ветвей – точь-в-точь гигантская корзина, перевернутая кверху дном. Ни окон, ни дверей. Лишь плотный ковер из мха под ним и легкий, смолистый запах в воздухе.
«Где я?» – пронеслось у него в голове.
Внезапно раздался тихий хруст. Мужчина резко повернул голову и замер: в голой стене, словно живая плоть, расходились ветви, образуя арочный проход. Через несколько секунд в нем появилась высокая, худощавая фигура с острыми ушами. Его кожа отливала серебристым матовым цветом, а одеяние из пушистой сухой листвы шелестело при каждом движении. В длинных пальцах он держал деревянную чашу, от которой тянулся легкий пар.
Сердце Гаррета бешено заколотилось. Остроухие. Лесные духи. Шептуны. В его деревне, да и во всех пределах Империи, о них говорили вполголоса: одни считали их работорговцами, другие – людоедами, третьи – жестокими богами, похищающими людей для своих непостижимых целей. Все истории сходились в одном: они – чистое зло, древнее, как сам Лес.
