Глава первая. Чужие лохмотья
Глаза у мальчишки были как у него самого когда-то. Снизу вверх.
Третий день лёд дальнего рукава Ирмы держал Тита. Серый от торфа, с пузырями воздуха и прошлогодней осокой, он пел под подошвой тонко, на одной ноте. Та, что подламывается, шла ниже. Перед каждым шагом Титу чудилось, что он её слышит.
Он ушёл затемно. В палате, где спал не раздеваясь, надел забытое платье из мышиного сукна. У дверей дремал молодой стражник, приставленный к покою Имени; дубинку не выпустил даже во сне. Разбудишь — придётся отвечать или бить, а отвечать Титу было нечего. Он бережно переступил вытянутую ногу и прошёл между нагоревшими свечами к сеням.
На крыльце стоял Шныр.
Будто ждал всю ночь. Серый, тихий, почти без лица, Шныр держал вытертую до кожи заячью шапку. Подал обеими руками, ничего не спросив. Значит, знал об уходе прежде Тита.
— Семь вёрст по льду, — сказал Шныр. И, помолчав, ровно добавил: — К ночи метель.
Тит надел шапку. Кивнул и сошёл с крыльца на снег.
Метели не было. Небо стояло чистое, в холодных звёздах; поутру безветренное солнце оголило лёд до другого берега. Шныр не ошибался в погоде — значит, соврал нарочно. Положил между ними выдуманную метель, как руку на плечо: чтобы уходящий мог торопиться и не оглядываться. Тит нащупал плохой заячий мех, вспомнил подавшие его руки и пошёл дальше.
Первую ночь он провёл в курной избе у переправы, где за полушку пускали молчаливых. Лежали вповалку, дышали потом, дёгтем, перегаром и мокрой овчиной. Тит устроился у двери, спиной к стене, лицом к печи, и не сомкнул глаз. К утру печь дотлела, изо рта пошёл пар. Он переступил спящих и вышел.
В ночлежке Тит выменял у сонного мужика с прокушенным ухом драные лохмотья на доху, сапоги и добрую лисью шапку. Мужик щупал и нюхал доху, искал подвох, спросил, не краденая ли. Потом натянул её и сразу заговорил сытее. Жена дала Титу краюху и мёрзлое сало. В чужом тряпье он стал никем — как давно хотел. За спиной остались Аргван, Шныр и чёрный трон, не отдававший тепла. Только плохая заячья шапка напоминала о руке на крыльце.
Печать, сжатое горло Огрызя, имя, произносимое шёпотом, — ничто не насытило пустоту. Четыре года у пера, и всё то же дно под рёбрами. Тит шёл узнать, отчего не прибавляется, а себе говорил: проветриться.
На второй день у деревенского погоста хоронили кого-то маленького: короб из тёсаных досок две бабы несли легко. Поп шептал, водя рукой, и гладкая шея уходила в ворот без кадыка. Тит знал: у власти горла нет. Выходило, и этот мелкий поп — власть. На льду нота сменилась; Тит переждал, пока вернётся та, что держит.
