Глава первая. Прошение за грошик
Вода уходила третий день. Слобода вылезала из-под неё, как утопленник: сперва спина, потом плечи, потом то, чему лучше бы остаться на дне.
Мара Верл узнавала спад по запаху раньше, чем по отметине на свае. Пока держалось половодье, низ пах лишь мокрым деревом и холодом. Но стоило воде опасть по локтю в день, оголив сваи до старой слизи, как подымался дух тины, кислого ила, разбухших досок — всего, что люди зимой бросали в воду, веря, будто она уносит. Вода ничего не уносила: подымала, опускала и возвращала хозяину обсохшим и узнанным.
Так и долги, думала Мара, расставляя на ящике струмент. Их не смывает, только подтапливает. По спаду они объявляются заново, уже с пеней.
Она пришла на торжок затемно: место следовало занять прежде других. Под выступом каменной кладки капель с карниза падала мимо стола в выбитую за годы лунку. Мара знала эту лунку, как собственный угол, и по ней отсчитывала утро, не глядя на небо: часто — рано; реже — солнце взялось за крыши; совсем редко — идут люди. Она расставила струмент по капели, чтобы рука успела согреться прежде первой просьбы.
Струмента было немного, но в нём была вся её кормёжка. Казённые чернила, купленные втридорога у конторщика при Чернильном Дворе: иные в прошении не примут, а как их отличают, знал один конторщик и тем кормился. Стальное перо в гранёной оправе, надломленное у кончика: через раз давало волос, через раз цепляло бумагу и брызгало. Наклон приходилось держать вернее ножа у горла. Перо до неё принадлежало кому-то другому. Кто его согнул, Мара помнила по лицу над своими детскими каракулями и по чужой руке, лёгшей поверх её руки, чтобы повести буквы. Костяная линейка, гладкая, пожелтевшая по краю, — без неё рука себе не верила. И стопка дешёвой рыхлой бумаги: та пила чернило жадно, тронешь пером — буква поплыла по волокну тёмными усами.
Уставным почерком по такой бумаге писать — что идти по болоту: всякая буква норовит уйти под себя. Держали её линейка да терпение. Бумаги у Мары было на восемь прошений, терпения — на всю слободу.
Пока она расставляла струмент, мимо прошёл водолив с коромыслом. Нижнюю, спадную воду не пили: ею мыли да тушили. Он остановился у ящика и опустил коромысло на здоровое плечо.
— По локтю в день роняет, — сказал он, кивнув туда, где за крышами стояла Ирма-река. — К Велимову дню оголится до самой нижней свайной строки. Тогда и старостову метку видно станет.
— Видно, — отозвалась Мара, не подымая глаз.
— А станет видно — пойдут к тебе. Кто метку оспорит, кто сваю. По спаду тяжб больше, чем по воде рыбы.
