Магия, выжженная из крови.
Мать Кайна умерла трижды.
Первый раз — когда Палачи натянули ей на шею Подавитель. Стальное кольцо зашипело, впиваясь в кожу, и мать закричала не от боли — от того, что искра внутри неё затухала, как задутая свеча. Она была сильной магой, седьмого уровня по старой классификации. Её специальностью было лечение эфирных ран. Она могла вытащить человека с того света, если тот ещё дышал.
Но себя спасти не умела.
Кайну тогда было десять. Он стоял на коленях в луже собственной мочи и смотрел, как мать уводят. Она обернулась всего раз. Её губы шевелились, но звук перекрыл вой эфирной сирены. Только спустя годы он понял, что она сказала:
«Не ищи меня. Беги.»
Второй раз мать умерла на шестой день после похищения. Он узнал об этом из слухов, которые шёпотом передавали в Нижнем городе: «Слышали? Ещё одну тлеющую бросили в Котёл. Говорят, она выла три часа, пока не рассыпалась в золу.» Кайн не плакал. Он выжег этот день из памяти так же, как искра выжигала вены. Искорёжил воспоминание, превратил его в чёрный комок, который навсегда застрял под рёбрами.
Третий раз мать умерла, когда Кайн нашёл в старых архивных записях номер Котла, куда её бросили — «Сектор-7, Печь-Э-19» — и выяснил, что таких «единиц топлива» за тот год было 440 штук. Её превратили в цифру. Стерли имя. В графах значилось: «источник: тлеющая, жен., 34 г., уровень искры — средний, эффективность — 92 %».
Девяносто два процента. Она отдала 92 процента своей жизни на то, чтобы Королевская Сфера светила ещё одну неделю.
Кайн дал себе слово: он сожжёт этот мир дотла. Или сгорит сам. Третьего не дано.
Сгорая заживо
Семь лет спустя.
Кайн Векс ненавидел рассвет.
Семь лет спустя.Кайн Векс ненавидел рассвет.Не потому, что ночь была безопаснее. И не потому, что утро приносило надежду. Просто на рассвете он всегда просыпался от боли — эфирного голода. Когда небо на востоке только начинало розоветь, его вены наливались свинцом, сердце пропускало каждый третий удар, а перед глазами плыли чёрные пятна. Искра требовала выхода, как наркоман требует дозы. И если не дать ей выхода — она сожрёт тебя изнутри за считанные минуты.Вот и сейчас — он лежал на матрасе, набитом сухими водорослями (они единственные не воспламенялись от его пота), и смотрел в потолок своей каморки. Потолок был низкий, из ржавого железа. Капля за каплей на него просачивалась вода из труб Верхнего города — божественная, почти чистая влага, которую тлеющие не могли пить. От неё искра сходила с ума.Кайн перевернулся на бок. Левая рука — от пальцев до локтя — была покрыта тонкой сетью чёрных вен. Они пульсировали, пухли и опадали в такт сердцу. Когда он сжимал кулак, вены наливались багровым, и из пор сочился едва заметный дымок.Сегодня будет плохой день, — подумал Кайн. — Очень плохой день.Он сел, свесив ноги с кровати. Пол был ледяным — бетонная плита, под которой проходила канализационная труба. Холод немного притуплял жар. Кайн нашарил под подушкой ампулу с «серебряной водой». Прозрачная жидкость с металлическим привкусом. Единственное, что могло замедлить тление.Ампула была пуста.Он тупо уставился на неё, перевернул, встряхнул. Внутри плеснулось несколько капель — не больше глотка. Но даже этого могло хватить на пару часов.— Чёрт, — выдохнул Кайн и всё равно опрокинул ампулу в рот.Жидкость обожгла горло. На секунду стало легче — вены чуть побледнели, дымок исчез. Но Кайн знал: это иллюзия. Серебряная вода не лечит. Она просто подменяет топливо. Вместо того чтобы сжигать тебя, искра сжигает серебро. А когда серебро кончается — ты сгораешь с утроенной силой.— Вставай, — сказал он себе вслух. Голос звучал хрипло, как у старого трубочиста. — Лежать бесполезно. Делать всё равно нечего.Накинул плащ — чёрный, прожжённый в нескольких местах, с капюшоном, который скрывал лицо. Заткнул за пояс два ножа: один стальной, другой — из обсидиана (металл привлекал внимание Палачей). Выходя из каморки, бросил взгляд на зеркало — кривой осколок стекла, примотанный к стене. Оттуда смотрел человек, которого он почти не узнавал.Ему было двадцать шесть. Выглядел на сорок. Глаза запали, кожа — пепельно-серая, губы — в трещинах. Левую бровь пересекал шрам в виде молнии — след того дня, когда он не рассчитал отдачу эфирного удара и едва не спалил себе пол-лица.И ради чего ты мучаешься? — спросил себя Кайн. — Ради мести? Мать уже не вернуть. Короля не убить. Умрёшь ты — не заметят.Но он знал ответ. Не ради мести. Не ради справедливости. А ради того, чтобы однажды взглянуть на золотую Сферу над дворцом и сказать: «Видишь? Я был здесь. Я был живым.»
