Время не имело здесь значения. Может быть, это был век, когда леса простирались до самого края света и в каждом ручье жила русалка, а в каждом дупле — дух-хранитель. Может быть, эпоха, когда люди ещё помнили имена всех духов, приносили им требы и знали, что мир стоит не на трёх китах, а на хрупком равновесии между светом и тьмой. А может быть — завтра, потому что цикл не знает ни начала, ни конца.
Молодая женщина стояла на краю оврага. Весенний ветер играл её длинными волосами цвета спелой ржи, путал их, бросал в лицо. Она не поправляла — руки висели вдоль тела, безвольные и в то же время решительные, как у человека, который сделал выбор и больше не отступит. Зелёные глаза смотрели вниз — туда, где между корявых берёз и осин темнела расселина, похожая на незаживающую рану в теле земли. Овраг был глубоким. Дно его терялось в сумраке, даже когда солнце стояло в зените. Казалось, что свет боится спускаться туда — останавливается на полпути, как путник, услышавший предупреждение.
Женщина знала это место. Она приходила сюда каждую весну с самого детства — сначала с матерью, потом одна. Мать говорила: «Слушай, дочка. Овраг говорит. Надо только уметь слышать». Она слушала. Слышала шёпот ветра между камнями, плеск ручья на дне, скрип старых деревьев, цепляющихся корнями за осыпающийся край. Но сегодня — сегодня овраг молчал. Как молчит мир перед грозой.
На противоположном краю оврага сидела старуха.
Она была так стара, что казалось — сам мир моложе её. Седые волосы, тонкие, как паутина, свисали почти до земли, перепутанные с мхом и сухими листьями. Кожа, испещрённая морщинами, словно кора древнего дуба, — тёмная, потрескавшаяся, но живая. Глаза — белые, без зрачков, без радужки, как два куска берёзовой бересты. Но в этих глазах была глубина, перед которой меркли все пропасти мира. Они видели. Они видели всё.
Старуха сидела на камне, покрытом лишайником. Вокруг неё — пепел. Тонкий серый слой покрывал землю, траву, камни. Пепел был всегда. Он был частью этого места, как вода — частью реки. Когда-то здесь горел костёр. Не обычный — ритуальный. Тот, что не гаснет, а просто уходит в землю, чтобы вернуться, когда придёт время.
Старуха медленно поднялась. Её левая нога — костяная, выточенная из чего-то древнее кости, белее слоновой, с тонкими трещинами, из которых сочилась не кровь, а свет, — издала глухой стук, ступив на мшистый камень. Она выпрямилась во весь рост — и оказалась выше, чем можно было предположить. Высокая, худая, как засохшее дерево, но с той внутренней силой, которую не сломить ни ветру, ни времени.
