Глава 1. Дар, рождённый в пыли
Мне двадцать восемь. Я – хирург-ординатор в тихой районной больнице Павловска. Город, как и десять лет назад: серые пятиэтажки, вечный угольный дух от котельной, да редкие воющие сирены, разрывающие сонную тишину. Ничего не меняется. Только я. Или то, что во мне проснулось и теперь живет под кожей, пульсируя в такт биению сердца в операционной.
Иногда, когда я вглядываюсь в разрез тканей, мои руки движутся сами – точные, безошибочные, будто ведомые невидимой нитью. Коллеги восхищенно качают головами: «У тебя дар, Сергей. Золотые руки». Я лишь молчу. Это не руки. Это эхо. Эхо той тьмы и того странного света, что родились во мне там, в чеченском пекле.
Меня призвали в девятнадцать, санинструктором. Война к тому времени уже выдыхалась, но смерть не знает перерывов. Помню первого – мальчишку, почти моего ровесника, с бедром, превращенным в кровавое месиво. Его крик был не от боли, а от ужаса перед черной дырой небытия. Я делал всё, чему учили: жгут, повязка, слова утешения сквозь грохот… И тогда почувствовал это впервые. Волну густого, почти осязаемого тепла, хлынувшую из глубины грудной клетки, вниз по рукам, в кончики пальцев. Тепло, которое перетекло в его рану. Это был не импульс, не порыв. Это было знание – железная, непоколебимая уверенность, что он будет жить. И он выжил. Его восстановление врачи потом называли феноменальным.
Но настоящая цена дара открылась мне позже, в медпункте под Шали. После обстрела привезли лейтенанта. Живот был разворочен, жизнь утекала с каждым слабым вздохом. Он уже не кричал. Просто смотрел сквозь меня пустыми глазами. Я прижал ладони к его холодной груди, закрыл глаза и не молился – я приказывал. Приказывал жизни вернуться. Я вкладывал в него всё, что у меня было: память о запахе травы после дождя, о тепле домашней печки, о первом поцелуе – всё, что составляет живую плоть. Минута, другая… Его дыхание стало глубже. Наутро он пришел в сознание. Старшая медсестра, седая, видавшая виды женщина, посмотрела на меня не с благодарностью, а с леденящим ужасом: «Его шансы были ноль. Ты что сделал?»
Я не ответил. Я понял. Это был не дар. Это был обмен. Каждая отданная искра жизни оставляла во мне выжженную пустоту. После таких случаев мир тускнел, в глазах стояла колющая боль, а на языке – вкус старой монеты. Но я молчал. Молчание стало моим панцирем, единственной защитой от страха, что однажды, отдавая, я просто исчезну.
Там, среди руин и страха, во мне что-то переломилось навсегда. Детское, темное желание исчезнуть растворилось. Его вытеснила яростная, всепоглощающая воля к жизни – не только своей, но и чужой. Я не знал, как это назвать. Сейчас знаю: это был приговор. И благословение.
