(Усадьба «Серебряные ключи», утро 27 октября 1908 года)
Пламя пожирало брёвна с голодным треском. Чёрная Баня, простоявшая тысячу лет, умирала в огне, и её предсмертный стон разносился над замёрзшим прудом, над голыми ивами, над притихшим лесом. Дым поднимался к небу густым чёрным столбом, и в этом дыму кружились искры — сотни, тысячи искр, похожих на души, рвущиеся на свободу.
А внутри был ад.
Глеб стоял на коленях в том, что осталось от предбанника. Пот заливал глаза. Лёгкие горели. Каждый вдох был пыткой — дым забивал горло, выедал глаза, душил. Он пытался подняться, но ноги не слушались. Вокруг всё трещало, рушилось, сыпалось искрами.
«Выбирайся. Выбирайся. ВЫБИРАЙСЯ».
Он заставил себя встать. Дверь была бесполезна — он уже пробовал, он бился в неё, пока кулаки не покрылись кровью. Окно. Оставалось только окно — крошечное, затянутое бычьим пузырём, под самым потолком. Через него сочился слабый, серый свет — единственное, что отделяло его от смерти.
Глеб огляделся. Лавка. Он схватил её — тяжёлую, дубовую — подтащил к стене под окном. Залез на неё, потянулся вверх. Пальцы коснулись рамы. Окно было слишком узким — он понял это сразу. Его плечи не пройдут. Он всё равно ударил кулаком по бычьему пузырю — тот лопнул, и в баню ворвался морозный воздух. Глеб жадно вдохнул, но тут же закашлялся: смесь свежего воздуха и дыма была почти такой же убийственной.
Он спрыгнул с лавки, схватил деревянный ковш, ударил им в окно, надеясь расширить проём. Щепки полетели в стороны. Ещё удар. Ещё. Рама треснула, но не поддалась. Окно было слишком узким. Слишком узким.
— Давай же! — крикнул он сам себе. — Давай, Северов, ты же выбирался из худшего!
Но он не выбирался из худшего. Худшее было то, что происходило сейчас.
Он схватил вторую лавку, взгромоздил её на первую, создав шаткую пирамиду. Забрался наверх. Теперь его лицо было вровень с окном. Морозный воздух обжигал щёки. Он просунул в проём одну руку, другую. Плечи застряли. Он рванулся — острые края рамы впились в тело, раздирая рубашку и кожу. Кровь потекла по рёбрам. Он закричал — не от боли, от ярости — и рванулся снова.
Плечи не прошли.
— Нет! — он ударил кулаком по стене. — Нет, нет, нет!
За спиной что-то затрещало. Он обернулся. Крыша над печью просела. Горящие балки провисли, как рёбра умирающего зверя. Ещё минута — и всё рухнет.
И тут стена слева от двери обвалилась.
Не сгорела. Не просела. Именно обвалилась — рухнула наружу, подломившись под собственной тяжестью. В пролом ворвался свет, снег, воздух. Целая стена холодного, чистого, морозного воздуха. Глеб не думал. Он действовал. И он прыгнул.
