(Глухоморье, Еловка. 12 сентября 1908 года от Рождества Христова)
Паровоз закричал так, будто ему выдирали глотку.
Глеб Северов поморщился. Он не любил поезда. Слишком много железа, слишком много шума, а главное — слишком много людей. В тесном вагоне третьего класса воняло потом, махоркой и мокрой овчиной. Пахло жизнью — густой, телесной, нечистой.
Глеб сидел у окна, отвернувшись, и смотрел, как проплывают мимо глухоморские леса.
Чёрные ели стояли стеной, подступая почти вплотную к насыпи. Их макушки тонули в низком, рваном тумане. Казалось, что это не деревья, а зубья огромной гребёнки, которой Навь расчёсывает свои гнилые волосы.
Глеб знал: всё, что кажется, — здесь правда.
— Господин Северов!
Он повернулся.
На соседней скамье сидела девушка. Миниатюрная, русые волосы убраны в тугой, почти монашеский пучок. Огромные очки в роговой оправе делали её глаза неестественно большими, как у совы, которую разбудили среди белого дня. На коленях — раскрытый саквояж, из которого торчали бумаги, карты и какой-то прибор с медными шестерёнками.
Вера Залесская. Младший учёный-этнограф Императорской Академии. Прикомандирована к Тайному Приказу «для полевой практики».
Глеб прочёл её личное дело ещё в столице. Двадцать шесть лет. Незамужняя. Дочь профессора. Автор трёх монографий о фольклорных традициях северных губерний. Ни разу не выезжала за пределы Петербурга.
И вот теперь она здесь.
— Господин Северов, я хотела бы уточнить протокол взаимодействия с местными духами. В инструкции сказано, что первым делом надлежит установить контакт с Домовым. Но в монографии профессора Холмогорова утверждается, что в Глухоморье главенствует Банник, а Домовой занимает подчинённое положение. Кому верить?
— Конечно же Холмогорову.
— Благодарю. А почему?
— Потому что Холмогоров был здесь лично, — Глеб достал портсигар. — А инструкцию писали в Петербурге. Тёплые кабинеты, горячий чай, ни одного духа на сто вёрст вокруг. Идеальные условия для составления инструкций.
Вера помолчала.
— Вы всегда такой... язвительный?
— Нет. Обычно я сплю. Но в поездах это у меня плохо получается.
Он закурил. Горький травяной дым поплыл по вагону. Соседи — угрюмые мужики с мешками, баба с курицей в корзине — покосились, но промолчали.
Вера достала из саквояжа блокнот и карандаш.
— Вы позволите записывать? Для отчёта.
— Пишите что хотите. Отчёт всё равно никто не прочтёт.
— Почему же?
Глеб выпустил струйку дыма в потолок.
— Потому что, Вера... простите, как вас по отчеству?
— Можно просто Вера.
— Потому что, Вера, если мы справимся, ваш отчёт положат в архив и забудут. А если не справимся, его прочтут на наших похоронах. При условии, что будет что хоронить.
