В этой пещере от века не бывал свет — лишь сырая тьма, густая, словно смола, стекала по стенам из грубого, векового камня.
Да и к чему свет? За годы уединения темнота становилась верным спутником — тем единственным, перед кем не надобно прятать личину. С нею можно было честно признаться, что ты — ядовитая гадина, сотканная из проклятия и боли. Но до такой честности ещё предстояло дорасти сквозь долгие ночи, когда даже собственное дыхание звучало как приговор.
Сначала в дрожащем отражении стоячей воды мерещилась добрая и прекрасная девица — та, от чьего взгляда рыцари теряли разум и честь. Потом — женщина, чья стать кружила головы и рушила судьбы. И лишь после долгих дней, когда эхо собственных шагов стало единственным собеседником, темнота являла истинное зеркало — безжалостное, как жало змеи.
Снова тяжёлые капли падали с низких сводов, разбиваясь о поверхность воды с глухим, почти погребальным звуком. Скользкие камни, поросшие седой плесенью, укутывали это мокрое, тёплое убежище, словно саван. Снова она нежилась в зеленоватой, болотной жиже, вдыхая тяжёлый запах тины и гнили, наслаждаясь приятной дремотой и безумной гладкостью собственной чешуи — тела, что давно перестало быть человеческим. Но стоило вспыхнуть мелким огонькам — то ли блуждающим болотным духам, то ли искрам чьего-то отчаянного факела, — она морщилась от правды, затерявшейся в глубине пещеры, где покоились кости тех, кто искал спасения или славы.
Огромный змеиный хвост, тяжёлый и жилистый, переливался тусклым светом, скручиваясь в кольца и играя призрачными отблесками луны, едва пробивавшимися сквозь узкое жерло пещеры. Странный узор на коже — руны проклятия, выжженные не железом, а самой судьбой, — был неподвластен глазу смертного: стоило лишь задержать на них взгляд, и разум начинал шептать безумные вещи.
Язык тихо ощупывал пустоту, пробуя воздух на вкус. Здесь никого не было — лишь змеиная сущность, древняя и холодная, всегда готовая к нападению, полная мелкой гадости и глубокой, бездонной ядовитости.
Нет смысла обманывать людей своей исключительной неповторимостью, изгибать стан, словно пьяная гуттаперчевая танцовщица на потеху толпе. Зачем лгать себе и другим, если твои зубы и без того пугают странников, заставляя дрожать даже самых отважных, тех, кто клялся, что не ведают страха?
Капелька яда скатилась из пасти на землю, упала в воду и растворилась радужным, зловещим кружочком, расползшись по поверхности водоёма маслянистой плёнкой. Мгновенно рыбы на расстоянии вытянутой руки замерли, выпучив остекленевшие глаза, и умерли, любезно позволив собой позавтракать. Вкусное сырое мясо не сравнится с человечиной — ведь люди - это всегда блюдо мести, приправленное горечью предательства и солью пролитых слёз.
