Третий сейсмический удар не просто сотряс фундамент — он разорвал само понятие тишины.
Звук пришел откуда-то снизу, из гранитных недр, на которых стоял Петербург, и ударил по барабанным перепонкам с плотностью товарного поезда. Это был не привычный грохот фугасного взрыва. Это был низкочастотный, выворачивающий внутренности гул резонансной бомбы — излюбленного, самого разрушительного аргумента Федерального Ударного Легиона Инквизиции. Они не тратили время на пробивание стен. Они находили базовую, структурную частоту архитектуры здания и заставляли бетон и арматуру вибрировать до тех пор, пока те сами не разрывали себя на куски от невыносимого внутреннего напряжения.
Толстая, покрытая белым кафелем стена первой операционной Отделения №13 с омерзительным, влажным треском лопнула пополам. Зигзагообразная трещина шириной в ладонь молниеносно проползла от потолка до самого пола, выплюнув в стерильный воздух облако едкой, известковой пыли. Тяжелые бестеневые хирургические лампы, висевшие над столом, сорвались с креплений. Одна из них с оглушительным звоном рухнула на покрытый кровью кафель, разлетевшись на тысячи сверкающих осколков, вторая повисла на искрящих, оголенных проводах, раскачиваясь как безумный маятник и заливая помещение дергающимся, стробоскопическим светом.
Илья Вольф даже не дрогнул, только крепче сжал рукоять своей серебряной трости, завершая только что отданный приказ. Страх — это роскошь, которую он оставил в своей прошлой, человеческой жизни.
— Глеб, я сказал — бери его, но жестко фиксируй грудную клетку! — голос хирурга-диагноста лязгнул сталью, без труда прорезая нарастающий гул рушащегося бетона. — Никаких резких движений. Если его ребра сейчас сместятся хотя бы на миллиметр, серебряные скобы на аорте порвут драконий протез, и он истечет кровью прямо у тебя на манипуляторах быстрее, чем ты успеешь сказать "аминь"!
Двухметровый биоинженерный голем не стал задавать вопросов. Для него не существовало паники, только алгоритм задачи. Глеб шагнул к хирургическому столу, на котором лежал изрезанный, бледный как полотно и находящийся в полубреду от боли специальный следователь Власов.
Переносить человека, которому всего несколько часов назад вскрыли грудину распашным ретрактором и ампутировали кусок главной артерии — это медицинское самоубийство. Но оставаться под обрушающимся потолком было самоубийством гарантированным.
Голем подвел свою левую руку под колени инквизитора, а правую — массивный, тяжелый освинцованный зажим, установленный Артуром вместо поврежденной кисти, — осторожно, с ювелирной, пугающей для такой махины точностью подвел под спину и шею Власова, создавая абсолютно жесткий, негнущийся каркас.
