Серебряная монета, которую Тит передал мне не просто раскалилась — она взвизгнула тонким, пронзительным звуком, похожим на скрежет лезвия по стеклу. Металл вспенился, превратившись в ртуть, и жадно впитался в поры кожи моих пальцев. Фиолетовые вены кода Леонида вспыхнули на запястьях, сплетаясь с золотыми нитями моей собственной магии в удушливый, пульсирующий узел.
— Держись! — успел крикнуть Касян, его тяжелая рука в железной перчатке сжала моё плечо так, что хрустнули кости.
Пространство вокруг нас свернулось в тугой, тошнотворный кокон. Реальность Нео-Вавилона с его кислотными дождями и неоновым смогом исчезла, уступив место оглушительному реву ветра и запаху, от которого перехватывало дыхание. Это был запах соли, морозной свежести и чего-то неуловимо сладкого, напоминающего увядшие розы.
Мы рухнули на твердую поверхность. Не на асфальт и не на землю.
Я закашлялся, пытаясь набрать в легкие воздух. Под моими ладонями было гладкое, лакированное дерево, скользкое от наледи. Я поднял глаза, и сердце пропустило удар.
Мы стояли на прогулочной палубе. Вокруг возвышались безупречно белые переборки, хромированные перила сияли в лунном свете, как слитки дешевого серебра. Над головой, словно деревянные коконы, висели спасательные шлюпки. А впереди, рассекая чёрную, бархатную тьму, в ночь уходил гигантский нос корабля.
Где-то в глубине, под нашими ногами, ритмично и мощно билось огромное сердце. Тук-тук. Тук-тук. Паровые машины.
— Левиафан из железа и пара, — тихо произнёс Громов, поднимаясь с палубы и инстинктивно вскидывая свой мана-автомат. Его пальцы мгновенно покраснели от мороза, а на стволе оружия тут же выступил иней. — Чёрт возьми, тут минус тридцать, не меньше. Кровь в жилах стынет.
— Это «Титаник», — прошептал Касян, с изумлением оглядываясь. Его меч в ножнах тихо звенел, реагируя на холод и чуждую магию. — Я слышал легенды об этом плавучем дворце. Говорили, его не возьмёт ни один таран.
— В моей истории он утонул в первую же ночь, — ответил я, активируя интерфейс.
Мир окрасился в привычные сине-золотые тона, но тут же выдал критическую ошибку, заставив поморщиться от укола в висках. Нити вероятностей не висели в воздухе, как обычно. Они текли. Вокруг нас, в самом воздухе, в деревянных досках палубы, в воде за бортом, пульсировал жидкий, вязкий код. Он не был похож на жёсткий, рубленый синтаксис Архитектора или на рваные глюки Берлина. Этот код был… эмоциональным. Он переливался, как бензиновая пленка на луже, пульсируя в такт тревожному сердцебиению.
