Когда меня в третий раз не пустили к жениху, я предложила привратнику понюхать мою сумку.
Он посмотрел на меня так, словно за долгую службу ему случалось всякое, но подобной наглости еще не было.
— Там мед? — спросил он наконец.
— Там селение Ветлины.
Привратник перестал улыбаться. Я расстегнула пряжку, откинула мокрую ткань и показала кусок оконной ставни, оплетенный тонкими корешками. На железной петле осталось клеймо Милы: маленькая рыбка с раздвоенным хвостом. Железо было теплым. По свежему спилу медленно поднималась прозрачная капля. Из сумки пахнуло сырой землей и теплой кузнечной гарью. Привратник невольно подался вперед и сморщил нос.
— Окно в кузнице, — сказала я. — Его открывали вчера утром. Видите сажу? А теперь на месте кузницы растут деревья толщиной с вашу башню. Домов нет. Дороги нет. Но эта доска живая, хотя ее срубили лет двенадцать назад. Я слышала за ней молот.
К ставне мужчина не прикоснулся.
— Вам надо к распорядителю лесных дел.
— Я у него была. Он предложил вернуться после обручения. Я вернулась. Мне сказали: после большого обручения, которое закончится ночью. А потом Владыка уйдет. Куда мне приходить завтра? В Чернолесье?
За спиной привратника две женщины растягивали по стене белое полотно. Оно было таким длинным, что одна уже исчезла за поворотом, а другая еще стояла у дверей, держа тяжелый рулон на животе. С двора донесся стук молотка: к столам прибивали новые скамьи. Пахло горячим воском, пирогами и распаренной древесиной.
У нас в Ветлинах тоже готовились к осени. Тая обещала оставить мне первый сот без восковых крышечек. Мила собиралась перекрыть кузницу до дождей и уже заняла у меня деньги на доски. Люди делали вещи, для которых требовалось завтра.
— Мне не нужна королева, — сказала я тише. — Я не прошу отменить праздник. Мне нужно поговорить с человеком, который умеет проходить туда, где больше нет дороги.
— Он не человек.
Привратник произнес это быстро, почти сердито, и сразу отвел глаза. На шее у него под воротником висел крошечный мешочек из синего полотна. Такие мешочки перевозчики привязывали к прибрежным ветвям, когда умирал кто-нибудь из семьи. Внутри лежал камешек с именем. Прежде вода забирала их осенью. Теперь они висели годами, пока ткань не сгнивала.
Я не стала спрашивать, кого он носил у сердца.
— Тогда тем более ему хватит пяти минут.
Он вздохнул, положил ладонь на створку и прислушался к шагам в коридоре. По вычищенным плитам шли двое мужчин в темных плащах. У одного на ремне звякали серебряные кольца. Другой нес длинный узкий футляр, обтянутый белой кожей.
