Ноябрь 1985 года
Когда открыли дверь арестантского вагона, Виктор Белов прежде всего увидел небо.
Низкое, свинцовое, без единой прорехи. Оно висело так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой с подножки. Три дня за решёткой вагонного окна Виктор видел только узкую полоску пространства между лесом и облаками. Теперь неба было много, но свободнее от этого не стало.
— По одному! Не толпиться! — крикнул конвоир.
Сапоги ударяли по железным ступеням. Сошедших выстраивали вдоль мокрой платформы. На дальнем пути чернели товарные вагоны, за станцией начинался еловый лес. Ветер принёс запах угольного дыма и сырой коры.
Виктор поправил воротник ватника. В свои тридцать восемь он успел поседеть над висками, хотя ещё весной жена говорила, что волосы у него совершенно чёрные. Весна теперь казалась чужой жизнью — такой, в которой люди утром идут на работу, вечером покупают хлеб, а по воскресеньям спорят, куда отвезти ребёнка гулять.
— Белов! — раздалось с другого конца платформы.
Он повернулся слишком быстро.
Молодой конвоир смотрел не на него, а в листок, приколотый к планшету. Из головы Виктора вылетела нелепая мысль: откуда он меня знает? Через секунду стало стыдно. Фамилии выкликали по списку. Здесь никто никого не знал.
— Белов Виктор Андреевич!
— Здесь.
— Вон туда. К грузовику.
Тринадцать человек повели через станционную площадь. Остальных оставили ждать. На воротах грузовой машины лежал белёсый иней, который не успело растопить слабое дневное тепло. Под брезентом пахло мокрой мешковиной, соляркой и чужими сапогами.
Рядом с Виктором уселся маленький пожилой заключённый с сухим, будто вырезанным из дерева лицом. В вагоне он почти не разговаривал. Только однажды, когда ночью у молодого парня началась дрожь, отдал ему половину своего одеяла.
— Далеко ещё? — спросил Виктор.
— До ворот? Минут сорок, — ответил старик. — А от ворот до свободы — кому сколько написали.
Он сказал это без усмешки, как сообщают время отправления поезда.
— Ты здесь уже был?
— Я много где был. А ты, инженер, слушай меня внимательно. Если в первый день кто-то станет слишком добрым — запомни его лицо. Может, он хороший человек. А может, ему поручили стать тебе другом.
— Почему инженер?
— Вагон весь слышал, как ты с конвоиром про электропроводку спорил. У рабочих так не спрашивают. Рабочий скажет: «Искрит». А ты сказал: «Контакт на массу пробивает».
Старик чуть заметно улыбнулся.
— Меня Митрич зовут. По документам Борис Никитич. Но Борисом Никитичем я был давно, ещё когда жена жива была.
