Когда солнце умерло, никто не услышал его последнего вздоха. Однажды над королевством Морнграйм нависла ночь, которая больше не желала уходить. Небо затянуло тяжелыми черными тучами, словно сама бездна поднялась над миром. Леса сгнили за считаные недели, реки стали густыми, как кровь, а по дорогам начали бродить создания, которых прежде знали лишь по запретным церковным свиткам. Люди называли это просто — Катастрофой. Из разломов земли выползали чудовища с десятками глаз, безликие твари из черного тумана, иссохшие великаны и мерзкие создания, чьи голоса сводили человека с ума. Деревни исчезали одна за другой. Города закрывали ворота, но даже самые толстые стены не могли остановить тьму. Королевство умирало.
Старики рассказывали, что в тот день солнце зашло — и не взошло. Ни крика, ни вспышки. Просто утро, которое не наступило.
С той ночи минул год — год, после которого никто не спрашивал, вернётся ли солнце. Свет помнили все, кто был старше пяти, но память тускнела с каждым месяцем: уже путали, куда он падал по вечерам, и спорили, какого цвета было утро.
В первый день соседи ещё стучались друг к другу и спрашивали одно и то же: «А у вас? У вас тоже?» — как будто в соседнем доме мог светиться другой ответ.
На третий день вопрос стал не нужен. На седьмой начал счёт голод.
К исходу месяца церкви переполнились людьми, что не молились никогда. Священники не гнали никого: место у алтаря брали мукой и водой, ночевали между скамьями. Впервые за много лет храмы были полны. И впервые за много лет в них просили не о душе — о хлебе.
Церковь ещё не понимала, что станет властью. Но она уже понимала, что она — хлеб.
Последние, кто видел солнце, унесли его цвет с собой. Дети больше не помнили утро как факт — только как рассказ. Матери описывали солнце чужими словами, и с каждым поколением рассказ тускнел, как фреска на морозе.
Мастера резали солнце из дерева — такие солнышки висели в каждом третьем доме. Их не продавали. Их дарили: на рождение, на свадьбу, на память об уходящих. Так свет пережил небо — в веществе, которое тьме было не съесть.
Дальше — глубже. В закрытых шкафах главного собора, куда допускаются только высшие братья, хранятся списки старше пророчества. Прочесть их нельзя: язык давно мёртв, а ключ живёт не у того, кто держит замок. Но переписчики знают: в тех свитках стоит имя, которого нет ни в одной проповеди.
Сольвейг-Эйрин. Та, что смотрела. Старые книги говорят о ней как об одном — и двух сразу: богине, чьим глазом было солнце. Когда бог умирает, Церковь не объявляет об этом. Церковь переписывает: пустой трон занимает имя, у которого нет лица. Так Господь получил свой трон — не победив, а оставшись без свидетельств.
