В понедельник я считал очередь у автомата.
Шесть человек. Считал не потому, что надо, — привычка. Я считаю всё, что стоит подряд: людей, столбы, этажи. Считаю до ста, дальше сбиваюсь. До ста в этот раз не дошло.
Автомат печатал пропуска. Один пропуск — сорок секунд. Число я знаю: когда-то засекал. Зачем засекал — не помню. Помню число. Числа держатся дольше причин.
Я стоял в очереди и считал людей впереди. Шесть. Потом подошёл ещё один — семь. Потом один ушёл, не дождавшись, — снова шесть. Я пересчитал. Шесть. Порядок не менялся, менялся состав. Это разные вещи, и я в этот день ещё не знал, что буду записывать различия.
На работе в понедельник всё сошлось.
Графу я завёл в понедельник утром — не для отчёта, для себя. Слева «опровергнуто», справа «подтверждено». Так я завожу их всегда: форма не моя, но моя её держит. Ряд шёл ровно. Одну строку я проверил дважды — сошлась дважды. Записал: «Сходится». Поставил в правую графу. Щелчка не было.
Щелчок — это когда два ряда сходятся и в голове защёлкивает, как замок. Не в ушах — в голове. Звук есть, я его слышу. После щелчка проверять не хочется — уже сошлось. Проверять после щелчка — мой единственный надёжный способ не поверить в лишнее. Я его вырабатывал дольше, чем учился считать.
В понедельник щелчка не было — просто сходилось. Это скучнее и честнее. Скучное я записываю. Честное — не всегда.
В четверг мне на сверку пришёл чужой приказ. Три страницы, гриф, резолюция «к сведению». В углу первой страницы стояла дата: двадцать восьмое ноября.
Без года.
Дата без года не считается. Это я знаю с института: число без источника — не число. Я не записал её. Перечитал строку про приказ и перечитал дату ещё раз — не чтобы запомнить, а чтобы проверить, что не запомнил. Проверил: запомнил. Записывать всё равно не стал. Дата без документа — шум; дата без года — тем более.
Ковальскую я видел в институте. Не часто — на семинаре по верификации, один семестр. Женщина не старая и не молодая, которую было не понять: говорила ровно, как читают протокол, и от её ровности хотелось проверять всё, что она говорила. Это, как я понял теперь, и был метод — доверять ровности меньше, чем кривизне. Тогда я понял наоборот.
